Когда же Хаджар отвел руку в сторону, время замедлилось, секунды растянулись в бесконечность. Туман, жар, отзвуки грота — все это, казалось, сгустилось вокруг него, водоворот стихий и силы сосредоточился на кромках спрятанного клинка.

Затем Хаджар единым, резким движением, нанес удар. Меч, все еще находящийся в ножнах, пронесся по воздуху одновременно с плавностью, но в то же время с дикой, неудержимой свирепостью. Словно Хаджар вызвал бурю, которая дремала в клинке и ждала лишь этого момента, чтобы пробудиться."

"Когда меч в ножнах ударил по железной плоти голема, произошло нечто удивительное.

Из места, где ножны врезались в сталь, вырвался порыв ветра, яростного и необузданного. Словно Хаджар не просто ударил оружием, а высвободил силу, непохожую ни на что, что он использовал прежде. Ветер с воем пронесся по гроту, и его первобытный рев отозвался в древних камнях и кузнях, заставляя те вспыхивать яростным огнем, а кристаллы далекого свода сиять лишь ярче.

Голем, застигнутый врасплох внезапной бурей, зашатался. Ветер, обрушившийся на него, за мгновение обернулся штормом. Порыв был подобен волне, приливной силе, которая обрушилась на голема с мощью зимней бури, разбушевавшейся в своей неудержимой ярости.

Голем, несмотря на свой исполинский размер и все еще, несмотря на все раны, не растерянную мощь, оказался бессилен перед властью разбушевавшейся стихии. Титан пошатнулся, а его металлическое тело заскрипело под натиском ветра. Казалось, что каждый порыв шторма — это удар меча, который по силе соответствовал его собственным ударам.

По мере того, как шторм бушевал в сердце пещеры, пар начал рассеиваться, уносимый силой ветра.

Грот, вновь видимый в мерцающем свете кристаллов, носил теперь на себе на себе следы битвы — раздробленные остатки колонн, разбросанные обломки, остатки разбитых чанов, глубокие, разбитые овраги и еще множество других, мелких деталей, шрамами протянувшихся по стенам, полу и даже своду.

И на фоне этого разрушения Хаджар стоял подобно неприступной горе. Меч его по-прежнему спал в ножнах, а сила ветра постепенно ослабевала.

Голем, или то, что от него осталось, не выдержавший одного единственного удара, лежал на спине. Его тело, от правой пятки, вверх по ноге, через бедро до пояса, а оттуда по середине торса до шеи и, наконец, до самой макушки, оказалось рассечено на две половины.

Бесчисленное множество механических приборов, шестеренок, каких-то колбочек с жидкостями, а еще громадного, гремящего сердца, напоминающего Хаджару Земные двигатели, валялись на земле, а под некогда несокрушимым титаном растекались лужи пахучего масла.

— Тебе я сделал поменьше.

Хаджару голос показался смутно знакомым, но он не помнил откуда именно знал его.