Почему-то каждый год я знала, что мы не встретимся. А в этот раз…

Я уже собиралась уходить. Все убрала, поставила цветы. Попрощалась. Я знала что обычно делают на кладбище — мамина мама часто возила меня на могилку деда. Тогда мне, совсем маленькой, казалось странным, что она с ним разговаривает. Он умер еще до моего рождения, я его не знала, а бабуля все рассказывала ему, какая у него внученька — она меня именно так называла — какая умница, красавица. Мне, ребенку, трудно было понять зачем общаться с памятником? Сначала я вообще думала, что дедушка превратился в этот камень. И вообще, что после смерти люди каменеют.

Оказалось, что многие превращаются в камень еще при жизни.

— Надя? Надежда?

Он зовет меня тихо, словно боясь спугнуть.

Я напрягаюсь, как натянутая струна. Поворачиваюсь.

На первый взгляд он совсем не изменился. Поседел только. Загорел. Кожа вроде огрубела. Я понимала, что ему ведь совсем не много лет?

Он, кажется, был чуть старше отца, хотя учились они все вместе, и папа, и Товий, и Леонид. Или они были вместе в ординатуре? К стыду своему не знаю. Не важно. Мне кажется, что Товий самый возрастной, потом был Леонид и отец.

Но в любом случае, когда папе было тридцать, мне было пять. Сейчас мне почти двадцать, папе было бы сорок пять, значит Леониду что-то около пятидесяти.

— Здравствуй, Надежда.

Я, наверное, с минуту смотрю на него во все глаза, а потом… неожиданно меня прорывает!

Я бросаюсь к нему, преодолеваю мгновенно расстояние между нами, прижимаюсь к его груди уткнувшись лицом, и реву, реву, словно плотину прорвали.

— Простите меня, пожалуйста, простите, простите…

— Надя, Надюшка, ты чего? Ты чего, Воробей?

— Я…Я… это я во всем виновата! Я… Я…

Реву, икаю, задыхаюсь от собственных эмоций, не могу остановить внутреннюю дрожь, меня прошибает до судорог.

— Надя, Надюшка, да ты что?

Он сначала прижимает мою голову к груди, неловко — ему мешает огромный букет роз, который он принес маме, букет летит в сторону, Леонид отстраняет меня, пытаясь заглянуть в глаза, которые я старательно прячу, встряхивает легонько за плечи.

— Надя, Надька, ну что ты, дите? Горе луковое, ты чего?

Захлебываясь слезами, пытаюсь объяснить, потом проваливаюсь куда-то, лечу, вокруг все черное.

Прихожу в себя в машине отчима, стоящей недалеко на дорожке — на кладбище разрешают заезжать за определенную мзду.

Леонид подносит к моим губам бутылочку воды, пью, не понимая, что случилось.

— Сознание ты потеряла, я уж думал, в больницу тебя…

— Простите.

— Глупенькая, пей. Пульс слабый, вся бледная, как смерть. Товий мне сказал, что ты сиделкой работаешь. Зачем? Учиться не хочешь дальше?

— Я училище оканчиваю. В институт медицинский не пойду. Не хочу. — я беру у него бутылку, пью сама.