Капли падали мягко и нежно, не так, как ранней весной, когда они шумно ударяются о голые еще ветви деревьев; теперь они тихо шуршали, стекая вниз по податливой листве…

Дождь успокоился также внезапно, как и начался — сделалось очень тихо. Уличный шум как‑то смолк, отошел на второй план.

Кэпвелл посмотрел в окно — над мокрым тротуаром метался свет одинокого фонаря. Древесная листва, освещенная снизу мощным электрическим фонарем, казалась почти белой, почти прозрачной, а кроны были как мерцающие светлые паруса…

Он, приподнявшись на локте, произнес тихо и задумчиво:

— Слышишь, Джулия?.

. Та тоже подняла голову.

— Что…

Его голос звучал очень тихо, но, тем не менее, внятно:

— На улице дождь…

Она ответила задумчиво:

— Да…

Немного помолчав, Мейсон спросил:

— Тебе хорошо со мной?..

Джулия ничего не ответила — она только благодарно посмотрела на Кэпвелла, после чего зарылась лицом в подушку…

Эта была их первая ночь…

Все получилось как‑то само собой, они даже не договаривались о том, что Мейсон на эту ночь останется тут, у нее…

Так, как будто бы они были знакомы друг с другом целую вечность.

Она лежала рядом с Мейсоном, подложив руки за голову. Лицо ее рельефно выделялось на белой подушке. Одно плечо приподнялось — оно поблескивало, как матовая бронза. На руку падала узкая полоска света…

— Посмотри, — сказала она, поднося свою руку к лицу Мейсона.

Тот улыбнулся.

— Это от фонаря на улице. Она неспешно привстала.

Теперь осветилось и ее лицо. Свет сбегал по плечам, по груди, желтой, как пламя восковой свечи; он менялся, тона сменялись, становились оранжевыми, потом замелькали зеленоватые и голубые круги, а потом над ее головным оралом всплыло теплое красноватое сияние.

Оно соскользнуло куда‑то вверх и очень медленно поползло по потолку.

Мейсон сказал:

— Это отсвет рекламы… Видишь, как прекрасно освещается твоя комната…

Она, кротко улыбнувшись, произнесла:

— Это потому, что ты рядом со мной… Потому, что тут ты… Ты освещаешь меня своим светом, Мейсон… Без тебя бы я теперь просто погибла!..

Овеянная бледно–синим светом, она стояла на коленях в постели…

— Хорошо у тебя тут, — ответил Кэпвелл, поправляя подушку, — по–моему, тут можно сидеть целыми месяцами и забывать обо всем, что творится на свете…

Она улыбнулась.

— Бывают времена, когда я не выбираюсь отсюда целыми неделями.

— Так часто бывает?.. Она поморщилась.

— Нет, не очень…

— Но почему?..

Прильнув щекой к плечу своего возлюбленного, Уэйнрайт произнесла:

— Знаешь, иногда я почему‑то начинаю чувствовать себя так одиноко… Так страшно одиноко, что мне не хочется больше никого видеть…

— И ты сидишь тут?..

Она кивнула.

— Да.

— Одна?..