Готовьте лапаротомный набор и сосудистые зажимы. Максимов, скальпель!

Дежурный хирург, который все-таки остался в операционной и теперь стоял на месте третьего ассистента, вздрогнул, но рефлекторно подал инструмент.

В его глазах читалось чистое, незамутненное изумление — как, черт возьми, я мог поставить такой точный и подробный диагноз без УЗИ, без КТ, просто прикоснувшись к животу?

А ты думал, я тут для красоты стою? Годы операций за спиной.

Разрез. Лезвие скальпеля сверкнуло под яркими лампами. Один быстрый, уверенный, глубокий разрез по средней линии живота, от мечевидного отростка до самого лобка. И брюшная полость взорвалась.

Кровь хлынула не ручьем, а настоящим фонтаном — литр, не меньше. Темная, густая венозная кровь, смешанная с алой, артериальной.

Электроотсос, который Артем тут же сунул в рану, захлебнулся, издав жалобный, булькающий звук. Воздух в операционной мгновенно наполнился густым, металлическим запахом.

— Тампоны! Больше тампонов! Сейчас! — скомандовал я, погружая обе руки прямо в горячую, липкую брюшную полость, наощупь пытаясь найти и пережать хоть что-нибудь.

На ощупь селезенка была как мокрая губка — пропитанная кровью каша, вся в разрывах, державшаяся на одном честном слове и тонкой сосудистой ножке. Никаких сомнений. Только работа.

— Сосудистый зажим! Быстро!

Я наощупь нашел и быстро пережал селезеночную артерию, главный источник этого кровавого потопа.

— Лигатуры!

Шаповалов подавал прочные шелковые нити с какой-то нечеловеческой, идеальной синхронизацией.

Мы работали как единый, отлаженный механизм: я оперировал, он ассистировал, предугадывая каждое мое движение, каждый поворот инструмента. Вот что значит настоящий Мастер-целитель у тебя на ассистенции.

Спленэктомия — удаление селезенки — заняла семь минут.

Рекордное время даже для плановой операции, не говоря уже об этой кровавой бане. Орган отправился в металлический лоток — темно-багровая, разорванная масса, больше похожая на кусок сырого мяса, чем на орган.

— Кровотечение не останавливается, — сквозь сжатые зубы констатировал Шаповалов, продолжая осушать операционное поле большими марлевыми тампонами, которые мгновенно пропитывались кровью.

— Я знаю. Это почка, — мой голос был абсолютно спокоен. — Держите петли кишечника.

Я аккуратно сдвинул их в сторону и широким разрезом вскрыл забрюшинное пространство.

Картина была именно такой, какой ее показал Сонар. Левая почка превратилась в кровавую кашу. Это был не просто разрыв — это было полное размозжение нижнего полюса. Восстановить такое было невозможно.

— Почку не спасти, — констатировал я. — Нефрэктомия.

— Черт, — выругался Шаповалов. — Двадцать пять лет девчонке, и уже без почки.