— Осторожно, Илья, — голос Шаповалова, который до этого молча наблюдал, прозвучал тихо, но напряженно. — Там артерия.

— Вижу.

Я запросил самый тонкий, самый деликатный зажим. «Москит» изогнутый. В операционной воцарилась абсолютная тишина. Слышно было только мерное, гипнотизирующее попискивание кардиомонитора и тихое шипение аспиратора. Величко и Фролов, кажется, вообще перестали дышать.

Одно движение. Точное, выверенное. Кончики микрохирургических ножниц скользнули между стенкой мукоцеле и пульсирующей артерией, разрезая последнюю плотную спайку. Мукоцеле освободилось, став полностью мобильным.

— Мешок для препарата! — скомандовал я.

Прямо в брюшной полости, не поднимая опасный шарик наверх, я осторожно поместил его в специальный стерильный пластиковый мешок, туго завязал горловину и только потом извлек наружу. Никакого риска контаминации, даже если бы стенка лопнула в момент извлечения.

В операционной раздался коллективный, слитный выдох облегчения.

— Вот так, господа, обезвреживают бомбы, — сказал я, снимая окровавленные перчатки и бросая их в лоток. Я посмотрел на бледные, но счастливые лица Фролова и Величко. — Запомните этот день. Сегодня вы не просто ассистировали. Сегодня вы спасли человеку жизнь.

Фролов и Величко смотрели на меня с благоговением, словно я только что не аппендикс удалил, а воскресил мертвого. Страх в их глазах сменился озарением — они увидели, какой может и должна быть настоящая хирургия. В этом было что-то глубоко правильное.

Шаповалов с силой стянул перчатки и бросил их в контейнер.

— Слышали, хомяки? — рявкнул он на застывших ординаторов. — Вот это называется хирургия! А не то ковыряние, которым вы занимаетесь. Чтобы к завтрашнему утру у меня на столе лежало два реферата по мукоцеле аппендикса! И чтобы от зубов отскакивало!

Он повернулся ко мне, и его взгляд смягчился.

— Хорошая работа, Илья Григорьевич. Очень хорошая.

Это было признание. Простое, прямое, без всякой иронии. И оттого — еще более ценное.

— На срочную гистологию, — передал я мешок с препаратом медсестре. — Хочу знать, с чем именно мы имели дело.

Выйдя из больницы, я медленно шел домой по остывающим улицам. День выдался не просто тяжелым — он был рваным, изматывающим. Но усталость была не главной проблемой.

Главной проблемой был хаос. Я ненавижу хаос. В операционной все подчинено строгой логике. А здесь… здесь логики не было.

— Эй, двуногий, ты чего такой мрачный? — Фырк материализовался на моем плече. — Операция же прошла отлично! Твои хомяки чуть не плакали от восторга!

— Операция — это просто, — мысленно ответил я. — Там есть правила. Разрезал, удалил, зашил. Все логично. А здесь правил нет. Или я их пока не вижу.

Нужно было отбросить эмоции и применить единственный работающий метод.