Он хотел еще более усилить акцент на

последнем, но тут появился пьяный в стельку народный артист с громкой фамилией.

Он фамильярно облапал Сбитнева и  проревел, похоже, играя что-то из самого себя

времен какой-то там молодости:

— Веня, сукин

ты сын, ты чего ж меня не зовешь на свое шоу? Я бы там задал жару! Я бы насыпал

им перцу на хвосты! Замахнулись, вишь, на святое — свободу!

Народный сделал

вид, что вот-вот зарыдает, достал огромный, как пеленка младенца, носовой

платок и вытер гноящиеся, заплывшие от запоя глаза. Сбитнев утешающе похлопал

его по плечу и тут же юрким ужом ускользнул прочь, от греха подальше.

“То же

мне, нашел друга, — со злым раздражением думал Сбитнев, на ходу стряхивая с

себя перхоть и остатки гнусных запахов Народного, — хам, тебе только пилюли от

поноса рекламировать…”

Вернувшись в VIP-зал, он сел на свое место и стал для

вида тыкать вилкой в тарелку с чем-то остывшим и не вызывающим желания себя

попробовать. На счастье, Вероники Карловны рядом уже не было. Ее напоминающая

заполненную перебродившим вином греческую амфору спина колыхалась в углу,

открывая то один, то другой бок, зажатого там Шимоновича.

Тот, умеренно

повизгивая, сопротивлялся. Известное дело: его скорее бы заинтересовал ее

объевшийся груш супруг-банкир. “Так тебе!” — злорадно подумал Сбитнев… К

неудовольствию, он не успел вдосталь насладиться страданиями недруга

Шимановича: появился Голим Голимыч с интересными новостями из генпрокуратуры."

"Голим Голимыч…

этот непременный персонаж их тусовки всегда вызывал у Сбитнева неподдельный

интерес. Так уж получилось, что Борю Либермана он знал лет этак пятнадцать, а

может и все двадцать.

Был тот в далекое советское время мелким

спекулянтом-фарцовщиком, потом потянулся выше и превратился в Бориса

Мануфактурыча, известного цеховика. Вокруг него буквально горела земля — народ

сажали штабелями, но Мануфактурыч всегда ускользал — таким он был склизким. Говорили,

что сдавал он всех подряд без всяких угрызений совести, но уличить его в этом

не удалось и по сию пору. Теперь он стал известным адвокатом, успешно

защищающим интересы их компании. Диплом он, понятное дело, купил, но хозяин

ценил его не за выстраданные в долгие безсонные ночи сессий знания юридических

законов и прецедентов, а за изумительные безпринципность и изворотливость,

которые вкупе успешно компенсировали Борюсе отсутствие специального

образования.

А Голим Голимычем его прозвали за появившуюся однажды привычку, в

ответ на просьбу дать денег, выворачивать наружу пустые карманы брюк: мол,

нате, ешьте, сам гол, как сокол! Сбитнев, конечно же, знал про его гонорары от

хозяина: цифры совсем непостыдные и для управляющего среднего столичного банка.