— Самая

современная лодка, два миллиарда? Что с ней случилось? Диверсия какая или

воровство? Все у нас разворовали, так-перетак, разрушили. Правительство

виновато и этот самый, как его? Чубайс! — Иван Евдокимович в сердцах кинул

сигарету на землю и растоптал. — А, что б его!

— Нет, — тихо

сказал Филиппыч и опять покачал головой, — Нет…

— Что нет? —

горячился Иван Евдокимович. — Что нет? Ты кого выгораживаешь? Они же продали

все, карманы свои набили, они же живьем нас едят, сволочи…

— Да в другом

дело.

Иван

Евдокимович замолчал, ожидая разъяснений, но Филиппыч, похоже и сам толком не

знал в чем же причина произошедшей беды.

  Пока не знал. Но что-то чуть заметно

маячило на грани сознания, какая-то этакая правда. Разглядеть ее еще не

представлялось возможным, но по крайней мере, по исходящим от нее колючим

флюидам, было ясно, что правда эта суровая и не очень-то приятная и ему самому,

и Ивану Евдокимовичу, и всем жителям их деревни Пеньки, и далее — в райцентре,

и Карапетяну, и даже самому Чубайсу.

— Эх, вечно ты…

Все у тебя в другом дело … — махнул рукой так и не дождавшийся ответа Иван

Евдокимович и опять потянулся за сигаретой.

Закурил и, подергивая по обычаю

вверх подбородком, пустил в небо густую струю дыма. — Довели страну, вот скоро,

Филиппыч, и от наших Пеньков одни пеньки останутся. Растащат все Карапетяны, а

у нас все так и будет “в другом дело”. Эх, ты!

Иван

Евдокимович замолчал и несколько раз глубоко затянулся, так, что огонек

добрался до желтых заскорузлых пальцев, давно, впрочем, научившихся не

чувствовать жара, потом сказал смягчив тон:"

"— Эх, Филиппыч

сами мы с тобой пеньки. Год другой и раструхлявимся в конец, так что и пеньков

уж не будет.

Филиппыч молчал

и смотрел вперед себя, туда, где через несколько шагов все начинало

расплываться колеблющимся катарактным туманом и откуда слегка сквозил пыльный

ветерок…

— Сколько нам

осталось с тобой? Год? Месяц? — продолжал Иван Евдокимович, — Пойдем мы с

тобой, Филиппыч, на Пеньковский погост, в сосновые домовинки. Крестики бы

поставить только не забыли…

Он грустно

посмотрел на Филиппыча, в его обесцвеченные возрастом глаза, на дрожащий

подбородок… и было, в общем-то, совершенно ясно, к кому прежде всего относятся

эти его жалостливо-сентиментальные словечки.

Сам-то Иван Евдокимович считал

себя мужиком еще крепким. Любил хорошо покушать, выпить и обстоятельно

поговорить под это дело. Совсем другое дело Филиппыч…

А Филиппыч

совсем затих, он сосредоточенно доискивался правды, той, которая хотя и далеко,

но все-таки есть (а как иначе?), только пока не давалось — не время, знать.

“Истина от земли возсия и правда с небесе приниче”, — вспомнились ему слова из

Писания. “Вот ведь как? Когда еще прочел, а память до сель сохранила.