Не будь

побежден злом, но побеждай зло добром

[10],

— тогда и Господь помилует тебя не только в этом веке, но и в будущей жизни.

Ибо только милостивые помилованы будут. Аминь.

Проповедь наконец

завершилась и батюшка скрылся в алтаре. Петр Петрович же пробрался к свечному

ящику и спросил, что следует заказать по случаю сороковин. Ему объяснили. Он

купил свечей и написал поминальную записку, потом, поставив к распятию свечи,

опустил в ящик для пожертвований несколько монет и перекрестился, глядя на

царские врата. На душе стало легче, и он пошел на могилку, не искушаемый более

никакими дурными мыслями…

* * *

Утром тридцать первого

июля, неделю спустя после своего невеселого дня рождения, Петр Петрович

отправился на автовокзал и купил билет на печорский автобус до деревни Гусинец.

Желание такое возникло накануне импульсивно, без видимых на то причин. Да и,

правда, зачем ему туда было ехать, ведь, поди, и знакомых там не единой души не

осталось? Но Петр Петрович подчинился какому-то таинственному глубинному зову и

поехал. От шоссе он шел по хорошо укатанной, отсыпанной щебенкой дороге и

думал, что такая в любую непогоду не раскиснет и устоит. «Может и Николай в

этом как-то поучаствовал? — пришла внезапно в голову мысль — по начальству

какому ходил, пробивал, ведь и сам не последним человеком был?» Петр Петрович

тяжело вздохнул и встряхнул головой, словно отгоняя от себя невидимую

назойливую муху. Показались заборы, сараюшки, дома… Кое-что было знакомо, но

обветшало и покосилось, а кое-чего не было и вовсе. Но в большинстве своем, дома

оставались ухоженными и справными. Во дворе у дома Фроловых красовалась ладная,

явно недавно срубленная банька под шифером, у крыльца стоял старенький

«Москвичок».

Петр Петрович застыл у

калитки и задумчиво смотрел на свежевыкрашенные окна, на яблоню перед ними, на

густо обсыпанные ягодами кусты смородины и думал о том, что именно здесь, в

этих самых стенах, он и родился пятьдесят лет назад. Странная штука жизнь…

— Вам кого? — вывел его из

задумчивости чей-то голос.

Перед ним стоял молодой

мужчина на вид лет тридцати, худощавый, загорелый, коротко стриженный, но с

заметными уже залысинами на лбу.

«Сын, — догадался Петр

Петрович, — хотя и не очень похож. Отдыхает, верно, здесь с семьей летом».

— Вы, по-видимому, насчет

покупки дома? — опять спросил мужчина. — Так? Вы уж простите, мы пока

передумали продавать. Хотели, было, после смерти отца, ведь дом дедовский,

постоянно в нем не жил никто. Но теперь передумали. Вы уж простите.

— Хорошо, хорошо, — кивнул

Петр Петрович, — хорошо, что передумали.