Где-то в глубокой черной ямине хрипел что-то невразумительное

злой голос, заходясь от бессильной ненависти, но Петр Петрович уж не обращал на

него внимания и не боялся, что вдруг не выдержит и пустится в мерзкий пляс. «Да

ты не думай, друг мой Коля, — шептал он, — я бы и прежде не смог, дулся только

от злости пустой, но не стал бы плясать. Что ж я, ирод какой? Ты уж прости

меня, подлеца. Не держи зла…» Петр Петрович изломал в руках стебель сорванного

по дороге полевого цветка, а вспомнив, зачем сорвал, махнул на себя рукой и,

отделив поврежденную часть, осторожно положил уцелевшее на свежий холмик. «Спи

спокойно, — думал, шагая в сторону невидимого отсюда храма, — А я за тебя

свечку сейчас поставлю. Батюшка так велел…»

Сороковины выпали на

двадцать четвертое июля. Странное и знаменательное совпадение — ведь именно в

этот день стукнуло Петру Петровичу пятьдесят лет. Дата круглая и значительная,

но не было у него в голове мыслей о веселье. Жене он сказался больным, - мол, к

врачу пойду, - а сам двинул прямиком в Орлецы, в храм Воскресения Христова, ну,

и друга, вестимо, проведать. Оказалось, что попал он в самый что ни на есть

праздник — Ольгин день. В храме шла служба, и батюшка как раз читал проповедь.

Говорил он о святой равноапостольной Великой княгине; о том, как из мрака

языческого, с его ненавистью и мщением, вышла она после крещения светлой и

очистившейся, с обновленной душой, не способной уж к творению неправды и

непрощению обид...

Батюшка спешил,

поясняя, что торопится успеть на всеобщий Крестный ход и молебен в Троицком

соборе, но отчего-то все не получалось у него закончить свое поучение, и он

продолжал наставлять прихожан (может быть усмотрел, что за их спинами

застыл-притаился Петр Петрович; почувствовал, что тому страх как необходимо

услышать именно такое духовное наставление?).

— Ни одно

гневливое и злостное движение нашего сердца не утаить от всевидящего ока Божия,

— говорил батюшка, — и не укрыть от Его карающего гнева. За злой поступок злого

раба государь предал его истязателям, пока не отдаст своего долга. Так

поступает Господь и с нами, если не прощаем согрешений ближнему — отвергает Он

нас от лица Своего и предает вечному мучению.

Таков вечный и

непреложный закон правды, таково неизбежное следствие жестокосердия к ближнему."

"Может ли

человек раздражительный и мстительный быть в Царстве Божием, которое есть

царство любви, мира и радости о Духе Святе? Достойно ли сострадания и милосердия

Отца Небесного сердце жестокое и безжалостное к своему брату? Кто преследует

гневом и мщением других, не заслуживает ли сам отмщения и гнева Божия? Суд

без милости не оказавшему милости...[9],

— нам нужно это и помнить, и исполнять.