— Что это ты, Петр, —

спросил с укоризной, — столько лет держал себя в руках, замечен не был, а тут —

на тебе — напился в зюзю на рабочем месте, да еще и дебоширил?

— Кто напился? — опешил

Петр Петрович.

— Да ты! Имей совесть

признаться — строго продолжал начальник и зачем-то указал рукой на висящий на

стене портрет Президента страны. — Не знаю прямо, что с тобой делать?

В первое мгновение Петру

Петровичу стало непонятно, ему ли все это говорится или самому Михаилу

Сергеевичу, с сомнением сквозь тонкие золотые очки вглядывающемуся в

необозримое российское пространство: не велико ли, мол, по цивилизованным

европейским меркам? Однако, дошло до Петра Петровича: ему сказано, кому же еще?

Кто ж так запросто замахнется на главу Великой, покамест еще, Державы?

— Да не пил я, —

растерянно промямлил Петр Петрович, — вы же знаете, я ни-ни на работе.

— Да знаю я, — махнул рукой

начальник, — поэтому и удивился, не скрою. И не поверил бы, если бы не

партийный ответственный человек об этом рассказал. Тут уж нельзя не поверить.

«Колька, шельма, — тут же

догадался Петр Петрович, — точно Колька». Кровь прилила ему к голове и

застучала в висках.

— Набрехал он, — тихо

сказал Петр Петрович, от обиды едва переводя дыхание, — Неправду сказал. Это он

от злости, чтобы нагадить мне. У нас старые счеты, он специально меня искал…

— Знать ничего не хочу! —

резко оборвал начальник, — виноват, так повинись; нет, так иди договорись с

человеком, тем более, что давно, говоришь, знакомы. А то заладил, как баба: «Не

виновата я!». Я, если хочешь знать, и сам ему предлагал: давай, мол, по тихому

разберемся; зачем, мол, сор из избы выносить. А он ни в какую — в партком, мол,

пойду, а нет — так и выше. Так что пойми меня, Петр, я оставить это так теперь

не могу — не в моей власти. Разве ж ты сам с ним порешишь все по мирному? А?

Петр Петрович лишь

растерянно пожал плечами. Он и сам сейчас не понимал, как лучше: и идти

просить, с одной стороны, невозможно, и под наказание напрасное, с другой

стороны, не с руки попадать.

— Иди подумай, — махнул

рукой начальник, — Вижу, темная это история, но если не помиришься, так тебе

это не пройдет. Подумай семь раз прежде.

В заводском дворике Петр

Петрович привалился спиной к понурой, чахлой березке, задавленной густой

ядовитой пылью и чудовищным несмолкающим грохотом. Непонятно было, кто из них

сейчас более несчастен: она, по чьей-то злой прихоти выросшая в негодном для

жизни месте; или он, безвинно пострадавший и не понимающий в этакой ситуации

ровным счетом ничего? «Что делать, как быть? — мучительно тяжело ворочались в

голове вопросы и от безсилия накатывали слезы. Только не было им дороги наружу:

не для работяги эта забава, не для мужика.