На самом деле я просто боялась тишины и мыслей, которые за ней приходят, поэтому болтала без умолку, набирала всякую ерунду, постоянно задавая дочери вопросы: что скажешь? Как думаешь? Помнишь?

Она отвечала невпопад. Если вообще отвечала, но я продолжала разговаривать. Болтала, болтала, болтала и остановилась только когда завела ее в дом и заперла дверь на замок. Единственное, что я знала наверняка – это то, что нельзя отпускать Дарью в таком состоянии, куда бы она ни собиралась. Просто нельзя и все.

Мы прошли на кухню. Она села за стол и уставилась на свои сцепленные в замок руки, и только слепой не заметил бы, как сильно они дрожали.

С трудом переводя дыхание, я заварила чай, выставила две кружки, достала вазочку с конфетами, хотя была уверена, что никто из нас к ним не притронется.

И только после того, как все было готово, села напротив дочери и тихо спросила:

— Даш, что случилось.

Она замотала головой, отказываясь от контакта.

— Поговори со мной пожалуйста. Ты же знаешь, я волнуюсь, — я взяла ее за руки. Ледяные. — Даша?

Дочь подняла на меня измученный взгляд, в котором блестели слезы и плескалась ничем не прикрытая боль.

Что же с тобой случилась, девочка моя? Кто тебя обидел?

— Мам… — начала было дочь и осеклась, замерев на середине фразы. Вытянула у меня свои ладони и опустив их под стол, зажала между колен. Она всегда так делала, когда сильно нервничала

Я не торопила ее, не давила, просто ждала, когда соберется духом и расскажет о том, что стряслось.

Давай же милая, поговори со мной. Станет легче, я обещаю…

Прошло еще пару наполненных надрывом минут, прежде чем Дарья прикрыла глаза и горько выдохнула:

— Я видела, как Максим целовался с другой девушкой.

Да твою ж мать…

Сдавив переносицу, я шумно выдохнула. Только этого еще и не хватало. Капец.

— Даш…прости, что спрашиваю. Но ты уверена?

Она шмыгнула носом, сморщилась, явно пытаясь не разреветься снова и кивнула:

— Мам, я видела их. Своими собственными глазами. Стояла в двух метрах от них…

Пытаясь подобрать правильные слова, я терла бровь и никак не могла выдавить из себя хоть что-то стоящее.

Это все было как-то странно. Я же видела их вместе.

Субботин смотрел на нее так, словно Даша самая большая драгоценность. Когда мужчина так смотрит, для него не существует других женщин. Он весь в той самой. Растворяется, боготворит, готов весь мир положить к ее ногам, и убьет любого, кто посмеет обидеть.

Или я ни черта не понимаю в мужчинах?

Черт. Она только-только начала отходить после того шоу, которое Жданов устроил в нашем гостевом домике, и снова удар в ту же болевую точку.

— Он предал меня, мам. Предал, — надрывно сипела она.