— О господи…

— Не переживай. Твоей сестре по несчастью ничего не угрожает. Чего не скажешь о репутации нашего ловеласа-маньяка.

И Громов рассказал о визите к Плотникову и своём неожиданном сотрудничестве с Лисицыным, давшем такие полезные плоды.

К концу его лаконичного рассказа я буквально онемела от обилия информации.

— Надо же, — хмыкнул Громов. — Мне в кои-то веки удалось поразить тебя до такой степени, что ты дара речи лишилась. Тишина — это, оказывается, такое сокровище…

Не было смысла оспаривать верность его слов — я действительно была поражена всем, что услышала.

А теперь понятия не имела, радоваться или расстраиваться своим перспективам."

"— Ладно… допустим… допустим, что дела сейчас обстоят действительно так. Лисицын к нам не имеет претензий, Плотников лезть к нам теперь не посмеет… Так почему же тогда ты развод решил мне зажилить? Тут что-то сильно не сходится.

— Всё сходится, Митина, — Громов оттолкнулся от двери и шагнул мне навстречу.

Проворностью я под грузом услышанного не отличалась, поэтому отреагировала лишь в тот миг, когда его руки сомкнулись на моей талии.

— Ты что… что ты делаешь?

— То, что давно должен был сделать. Ещё в день нашей свадьбы, — его глаза задержались на моих губах.

— Не понимаю, о чём ты, — прошептала я, боясь признаться себе в том, что вообще-то очень даже понимаю.

— Ну, знаешь, — его взгляд не отрывался от моих губ, — наш разговор про консумацию…

— О… нет, Громов, я не…

Его жадные губы лишили меня возможности закончить фразу. А заодно и разума.

Сопротивляться? Я уже давно поняла, что сопротивление бесполезно.

Я не могла сопротивляться тому, чего давно, пусть и тайно, хотела.

Поэтому лишь застонала, когда его губы проложили горячую дорожку по шее до впадинки между ключиц.

Когда они двинулись дальше.

Когда с меня сполз и полетел на пол тяжёлый свитер.

Когда меня подхватили и уложили на не расстеленную постель, а поцелуи не прекращались — его горячие губы блуждали по всему моему телу, доводя до исступления.

Кажется, я что-то ещё порывалась сказать, когда за свитером последовали джинсы и нижнее бельё, но едва слышный восхищённый вздох Громова при виде моего обнажённого тела потопил в себе все связные мысли.

Дальше лишь стоны и вздохи, и сорванное дыхание. И желание — слепящее и яркое, как вспышка сверхновой.

Спустя целую вечность я очнулась в кольце крепких рук, обессилевшая и до сих пор едва соображавшая.

— Это… это определённо стоило сделать в наш первую брачную ночь, — Громов тяжело переводил дыхание. — Митина, официально признаю, я — идиот.

— Это правда, — согласилась я и взвизгнула, когда он легонько ущипнул меня за ягoдицy. — Но я бы… я бы тебя в ту ночь всё равно к себе не подпустила.