У них на лбу было написано: «знаю все известные техники минета и не только»

А какие комплименты он говорил им!

Не стесняясь!

Он мог припереться на обед в то же самое кафе, где всегда обедала я, сесть рядом и начать мур-мур-мур с очередной шлюхой по телефону.

Мне таких комплиментов он никогда не говорил."

"И финалочкой стало его поведение в момент, когда после всех криков, войн и взаимных оскорблений мы уже подали на развод, когда встретились наши адвокаты и начали обсуждать, как будем делить имущество после развода.

Тогда Леша заявился пьяный, на старую квартиру моей мамы.

Идти больше было некуда, и я не стала искать съемную квартиру. Уползла, будто улитка, в свой домик, в то место, где все начиналось. Я помню, как после свиданий с ним я могла вспорхнуть на пятый этаж и даже не заметить, что преодолела столько лестничных пролетов!

А теперь все было другое.

Эти стены помнили, как я была счастлива, но тогда они стали свидетелями моих слез горя и обид.

Леша приперся, как к себе домой. Зачем я его только впустила? Связь с ним была болезненная, я никак не могла разорвать этот узел.

Все ещё муж, тогда он ещё им был, он ковырнул пальцем старенькие обои. Увидел под ними пятна чёрной плесени, медленно перевел взгляд вверх: в доме снова текла крыша.

Коридор был ужасно сырым, да и во всей квартире чувствовалось это.

Леша прошел дальше, он сделал два шага по кухне хрущевки, больше не получилось, и заявил:

— Хочешь жить в этой вонючей халупе? Или всё-таки хочешь оставить себе дом?

Тогда я считала, что он обязан оставить мне дом.

Наш дом!

Обязан оставить…

Но Леша так не считал, он считал, что трудился годы на семью, что я обязана уважать его старания, стремления.

Он не хотел отдавать мне дом, и мы снова ругались, как кошка с собакой.

Много чего он мне наговорил, а потом сказал:

— Оставить тебе дом? Оставить? Бельчонок, хочешь свой дом?

Он уже много лет меня так не называл, и, казалось, что-то во мне дрогнуло.

Гад это учуял, сорвался с поводка, повалил на стол, начал целовать, пальцами разодрал колготы на промежности.

Он меня не слышал и не чувствовал, как я от него отбивалась, пьяно бормотал, что скучает, дергал трусы в сторону. Его пальцы…. Он нагло лез в меня!

Даже не понимая, что я не хочу… не хочу его после другой, после других. Он нагло демонстрировал мне, как много у него было других баб, а теперь хрипел, что жить без меня не может….

Если бы не тяжеленная сахарница, которую я разбила о его голову, он бы не остановился.

Сначала нас обоих обсыпало сладким сахаром, а потом мне на лицо капнула его горячая кровь. Я пробила Леше голову и только это его тормознуло.

Кое-как сползла со стола, плача.

Леша уставился на меня и побледнел, как призрак.

Он ушел, прижимая к голове полотенце с подсолнухами.

Он ушел, пошатываясь.