Остановилась, нависла, внимательно рассмотрела бедолагу с видом записной стервы, спустив очки на кончик носа, и изрекла:

— Для вас оставили сообщение. Некто Гордон Эванс из предместий позвонил на студийный телефон, сообщил, что он с друзьями собирается присоединиться к вашей акции у стен парламента и просил придержать для них местечко… Так же со сходными сообщениями к нам дозвонились некто Эмма Людвиг, Дэвид Браверман, Элис и Брайан Вискоты… Вот, я всё записала. Так же есть некоторое количество сообщений для «девушки с табличкой». Полагаю, это тоже вам, — студийная барышня всучила онемевшей собеседнице несколько плотно исписанных листов, и не обращая более внимания на мисс Хлою Браун, размазывающую слезы по лицу, развернулась к Тому.

— Мистер Грин, ваш секретарь просила передать, что звонили из приемной премьер-министра. Вашу аудиенцию перенесли на сегодняшний вечер, на семь часов, детали у вашего секретаря.

— Когда она звонила? — вскинулся Том.

От волнения его голос охрип.

— Около трех минут назад, — невозмутимо отозвалась барышня. — Я сразу же пришла к вам. И заодно передала мисс Браун ее корреспонденцию.

Окинула нас всех фирменным стервозным взглядом поверх очков, и уцокала на свое телефонизированное рабочее место.

Том хмыкнул и обернулся ко мне: — Я поеду. Мне нужно готовиться, сам понимаешь…

— Удачи!

Лиза— Эй, Миллс! — контролирующий персонал в изоляторе особой куртуазностью манер не отличался. — Тебе передачка.

Три толстые, потрепанного вида книги плюхнулись на нары.

— Харрис сказала, те книги, о которых ты говорила, она не нашла, а из того, что нашла, передать разрешили только это. И на допрос тебя сегодня вызовут после обеда.

Я поблагодарила охранницу вполне искренне — для своих возможностей она была исключительно мила. С момента моего водворения в изолятор прошло уже почти четыре месяца. Вообще, нынешнее мое заключение отличалось от предыдущего разительно: сокамерницы задирать меня не пытались, охрана поглядывала сочувственно…

Окружающие отчего-то решили, что на преступление я пошла из великой любви (чушь какая-то!), и теперь во имя нее страдаю. Разубеждать я никого не рвалась, да и вообще, общаться не стремилась. На допросы меня таскали регулярно, опять же — в отличии от прошлого раза.

Адвокат, нанятый Томасом Грином (боже правый, какой еще адвокат, для чего он мне?) настаивал на своем непременном присутствии на этих, с позволения сказать, допросах. Вопросы задали одни и те же, а то и вовсе не задавали, а вручали стопку диагнозов, забирали предыдущую, пересчитанную, и мы по тридцать сорок минут мирно имитировали некую следственную деятельность. Я, впрочем, ничего не имитировала, я считала — и сама удивлялась, насколько цепкой оказалась моя память.