– Вчера в трапезной вы сели обедать со всеми вместе?

– Я пришел последний, потому что беседовал с молодой девушкой, она хотела исповедоваться, впервые в жизни. И я ей объяснял, как к этому нужно готовиться. А когда пошел в трапезную, все уже сидели, мне матушка Любовь Алексеевна щи наливала. Потом мы читали общую молитву и уже после этого приступили к трапезе.

– А вам еда не показалась странной на вкус?

– Щи были немного кислее обычного. Матушка Любовь Алексеевна хорошо готовит, мы всегда ее хвалим. А в этот раз я подумал, что, наверное, капуста кислее попалась.

– Щи были из квашеной капусты?

– Да.

– Когда вы почувствовали себя плохо?

– Да как-то сразу. Но я терпел, не хотел всем портить настроение. А уж когда совсем невмоготу стало, вышел из-за стола и в храм спустился. Хотел помолиться. Да не успел.

– Как вы думаете, отец Петр, вам мог кто-то подсыпать в еду яд?

У батюшки округлились глаза:

– Да Бог с вами, этого не могло быть! Кому мне подсыпать? У нас все люди верующие, Бога любят, это исключено, – твердо ответил отец Петр. И с каким-то сожалением посмотрел на Турецкого. Александр Борисович понял, что батюшка ничем помочь не может.

В церковь они приехали уже довольно поздно, обед давно прошел, но Любовь Алексеевна сидела на кухне, сложив руки на коленях. Кухня сияла чистотой, вымытая посуда стояла в стопках. Услышав шаги, Любовь Алексеевна повернулась лицом к зашедшим. Глаза ее были заплаканы, лицо мокрым от слез.

Турецкий и Галина представились, стряпуха испуганно смотрела на них. Губы ее шевелились, как будто она хотела что-то сказать. Вид у нее был такой жалкий, такой несчастный, что Турецкому стало ее жаль. Он стал расспрашивать о распорядке ее рабочего дня, сколько народу ей приходится обычно кормить, она отвечала на все вопросы неуверенно, слегка заторможенно.

– А вчера чем вы кормили ваших людей?

Любовь Алексеевна начала перечислять, с трудом вспоминая вчерашний день. Руки у нее начали дрожать, она теребила кончик цветастого головного платка, из-под которого выбивались негустые седые волосы. Турецкий подумал, что она вовсе не старая, но что-то ее очень угнетало, и эта тяжесть легла непосильным грузом на ее худенькие, хрупкие плечи.

– А щи вам не показались более кислыми, чем обычно? – спросил он ее.

Любовь Алексеевна вздрогнула и замолчала. Она смотрела на Турецкого такими глазами, как будто ждала от него какого-то ужасного поступка.

– Отец Петр сказал, что вчера щи показались ему кислее."

"– Он жив, жив, слава Богу!.. – Любовь Алексеевна разрыдалась, и долго они не могли ее успокоить.

– Любовь Алексеевна, – мягко сказала Галя, – у вас что-то случилось, я чувствую. Если вы все расскажете, вам сразу станет легче. А мы вам сможем помочь. Возможно, все не так страшно, как кажется.