— Гальский достал из тесной каютки гитару, подмигнул Попову:

Северной ночью не дремлет конвой, Звезды блестят иконами Над полосой, между жилой И производственной зонами…

Пел он нарочито надрывно, с блатными интонациями.

— Тьфу на тебя! — рассердился Ромов. — Эти пакости у меня уже вот здесь сидят…

Он похлопал себя по затылку.

— Неужели хороших песен нету?

— Какую сыграть, аксакал? — охотно откликнулся Гальский. — Концерт по заявкам!

— Какую? — Ромов озорно прищурился, подумал. — Давай эту: «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед…»

Гальский выдал замысловатый перебор.

— Да я ее всю-то и не знаю…

— Эх, молодежь, совсем отдыхать не умеете, — сокрушенно сказал Иван Алексеевич. — А Ватерато на гитаре играет?

— Немного, — отозвался Попов. — Под настроение.

— Настроение скоро будет, — пообещал молчавший все время Тимохин, чуть качнул штурвал. — Пять бутылок взяли.

— Ого, — умилился Иван Алексеевич. — И у меня есть. Зачем столько? — И с детской непоследовательностью добавил:

— А ведь ни разу не слышал, чтоб выливали…

Заходящее солнце еще сохраняло силу. Попов расстегнул рубашку, Ромов сделал то же самое. Его белое дряблое тело контрастировало с атлетической фигурой Сергеева, но у Сергеева был один пупок, а у Ивана Алексеевича три. Попов не сразу понял, что это давние пулевые ранения.

Катер мерно подбрасывало на боковой волне. Валера Попов откинулся на жесткую спинку сиденья, закрыл глаза и расслабился. Гальский тихо, для себя, перебирал струны, Ромов и Сергеев негромко разговаривали.

— Как твой пацан-то? — с неподдельным интересом спросил Наполеон.

— Нормально. Учится, в волейбол играет. Длинный… Я когда-то тоже мяч любил. Это уже потом бороться стал…

— А пацана-то не хочешь учить? Небось пригодится.

— Сам если надумает… Я ни в чем давить не буду. Путешественником хочет стать. Какие сейчас путешествия… Геологом разве. Жизнь-то у них — не позавидуешь. Ну да если решит…

— Сколько ему, двенадцать? Как моему внуку. Не пойму… Ловит за сараями кошек и вешает… Соседи скандалят, в школу жаловались. Я уж и лупил его… Ну откуда такая жестокость? — сокрушался Иван Алексеевич. — И книжки ему хорошие читали, и песенки правильные, и на «Чапаева» водил…

— Вижу землю! — торжественно объявил Гальский. Попов открыл глаза. Катер приближался к вытянутому клочку суши справа от фарватера.

— Похоже, необитаемый остров, — замогильным голосом сказал Тимохин.

— С сокровищами? — хихикнул Иван Алексеевич. От его озабоченности не осталось и следа. Зато Сергеев был задумчив.

— Кстати, Женя, — гигант наморщил лоб. — Ты помнишь, мы закопали здесь бутылку водки и не нашли.

— Было такое, — согласился Гальский. — Но надеяться, что ее не нашли и не выпили другие, по-моему, просто глупо.