Преисполненные желания закончить бой одним ударом, одними касанием, одним взмахом руки, не отбрасывающей тени, мы сшиблись с ним под хрустальной люстрой, мелодичный перезвон которой так некстати напомнил мне о хрупкости человеческой жизни и зыбкости наших надежд. Мой «крюк» достиг цели, но и сам я хлопнулся затылком об пол, захлебываясь кровью, бьющей изо рта. В глазах зарябило от плавающих под потолком огненных кругов и шаровых молний, и в этом сонме геометрических фигур, в полном собрании божественных нимбов и царственных порфир, вдруг обозначился расплывчатый контур фигуры Спокойного. До меня, как сквозь толщу средневековых казематов и глухих подземелий, донесся его помноженный на многократное эхо голос:

– Я покажу тебе, как можно убить прикосновением пальца...

Отработанным приемом он отбил стул, пролетавший над его головой (позже я узнал, что его метнул Игнатий) и сделал облачное движение, концентрируясь на выполнении завершающего удара-прикосновения в технике «ядовитой руки». Я лежал перед ним, словно парализованный, не в силах шелохнуться. Почему-то в этот момент перед моими глазами всплыла сама собой сцена из романа «Война и мир», где князь Болконский смотрит на упавшее ему под ноги ядро и спрашивает себя: неужели это смерть? Он созерцает ее, свою смерть, как посторонний, ощущает ее дыхание, он почти хочет узнать, как все произойдет, и это запредельное, иррациональное любопытство заставляет его забыть о чувстве самосохранения. Он очарован близостью смерти. Впрочем, все это могло длиться какие-то доли секунды, как мимолетное ощущение, когда происходящее вокруг вдруг замирает и кажется невероятно замедленной киносъемкой. Я погрузился в «серебряный» туман, о котором говорил мне Спокойный. Рука помимо моей воли и независимо от сознания блокировала направленное в солнечное сплетение «ласточкино крыло» – удар пришелся по касательной. Вслед за этим раздался неимоверный грохот, будто кто-то сбросил с большой высоты штабель досок, и я увидел, нет, скорее почувствовал, как дернулась голова Спокойного и судорожно сжалось его тело. Исполнив странный конвульсивный танец в неизвестной мне изломанной технике, он притворился мертвым. Я знал, что он притворяется, выжидает, когда я потеряю бдительность и раскроюсь, чтобы добить меня, но я не дал себя обмануть и, приподнявшись на локте, ударил его кулаком в висок.

Он не отреагировал. Я замахнулся, чтобы послать его в стопроцентный нокаут, но кто-то перехватил мое запястье, не давая завершить удар. Это был Садовский.

– Дима, он мертв ! – кричал Садовский, но я не слышал его, не понимал, что он хочет этим сказать.