Всю ночь я путешествовал по отрогам гор, парил в облаках, с легкостью необычайной перескакивал с ветки на ветку, с цветка на цветок, планировал, как белка-летяга, с вершин магнолий и кипарисов, порхал, словно бабочка, в завихрениях пассата. Не знаю, кем я был и был ли вообще существом материальным, но вскоре мои невидимые руки-крылья стали наливаться свинцовой тяжестью, дыхание участилось. Боль в запястьях и кандальный звон в ушах наводил на мысль о несвободе или о таком ее ограничении, при котором я терял способность летать. Сквозь мучительный сон стали проступать размытые очертания действительности, окрашенные во все цвета спектра, включая черный. Я проснулся. Руки мои были связаны за спиной, затылок упирался в шершавый ствол горного дуба, с которым я составлял теперь единое целое. Таким же способом были пленены и Игнатий с Садовским. Наших азиатских друзей, как и плота, я поблизости не обнаружил.

– Этот злобный ниндзя напоил нас какой-то дрянью, – сказал Садовский, заметив, что я начинаю подавать признаки жизни.

– Где Даша? – спросил я.

– Мне кажется, они увели ее с собой. Похищение Данаи. Или Психеи, не помню. Что-то с памятью моей стало.

– Что с Игнатием?

Протоиерей сидел под низеньким корявым деревцом, уронив голову на грудь.

– Спит сном праведника.

– Казну они вязли с собой, – констатировал я. – А ключ?

– Он спрятан в надежном месте. Они еще не обнаружили пропажи. Но в любой момент могут вернуться.

– Что будем делать?

– Не знаю, как ты, а я в данный момент пытаюсь перерезать веревку.

– Чем?

– Спасибо Светлане. Она оставила мне свою булавку. Я воткнул ее в рукав вместо запонки.

– Они могли нас убить, – сказал я, чувствуя запоздалый страх. – Не понимаю, почему они этого не сделали...

Игнатий сделал неловкое движение и застонал во сне. Потом с трудом разлепил веки и открыл осоловелые глаза.

– А где все?

– Любуются красотами Иравади, – сказал я.

– Все ясно...

Чело Игнатия омрачилось.

– Крепкая веревка, – озадаченно проговорил Садовский. – Настоящий морской линь.

Я пошевелил затекшими руками, стараясь нащупать пальцами узел. Завязан он был профессионально, и, чтобы его развязать, мне пришлось бы обратиться к специалисту уровня никак не ниже Александра Македонского.

– Проклятые азиаты...

Солнце уже достигло зенита. Но торопиться нам было некуда; перед лицом неминуемой вечности всякая суета выглядит недостойно.

– Братие, кто хочет, может исповедоваться, – сказал Игнатий.

– Под баобабом в ожидании завтрака, – пробормотал Садовский, мучительно скаля зубы от неимоверного усилия – он не оставлял попыток избавиться от своих пут с помощью позолоченной булавки, но, похоже, не слишком продвинулся в этом безнадежном деле.

– Покайтесь в грехах своих, – твердил Игнатий.