– Настя не хочет меня видеть? Она меня ненавидит? – Виктор встает со своего места, чтобы отвлечься, перестать сжимать и разжимать челюсти, ставит чайник.

– Любит. Волнуется очень. Со мной рвалась, да я не позволил. Вить, я не верну ее тебе, – наконец говорю важное.

Мужчина с грохотом роняет чайник на плиту.

– Ты против? – усмехаюсь.

– Нет. Не ожидал просто. Извини.

Наклоняю голову набок, изучая его спину.

– С тобой она точно будет в безопасности. – Витя развернулся и подал мне руку. – А с моими проблемами разбираться не надо. Настя у тебя, защитить ее от этого урода ты сможешь, я верю. Сколько можно за меня впрягаться?

– Я считаю тебя другом, – говорю ему. – А друзей не бросают в беде. Так что, извини, придется тебе меня терпеть до конца своих дней.

Мы вместе нервно смеемся.

– В качестве зятя? – Он разливает по чашкам крепкий чай.

– Не знаю пока. Это даже в голове звучит дико. Нужно время."

"Он понимающе закивал, а мне стало легче. Я должен был ему сказать и заодно вслух сам себе. Теперь все правильно. Так, как и должно быть.

Мы тепло распрощались, я спустился вниз, сел в машину, предвкушая встречу со своей девочкой. Так захотелось позволить себе чуточку больше, чем легкий утренний поцелуй. Теперь ведь можно? Отец дал добро.

Улыбаясь, выехал со двора. Тело тут же отреагировало на мои мысли коловым

стояком. Он стал привычным в последнее время, лишь поправил его рукой, чтобы

было удобнее сидеть, и уставился на дорогу, чтобы раньше времени не кончить от одного предвкушения близости с ней. Мне кажется, я уже и так могу, настолько голоден!

Выехав из города на закате, ответил на настойчивый звонок.

– Сереженька, – дрожащим голосом произнесла знакомая женщина. – Матрена Тимофеевна умерла, – разрыдалась она.

– Черт, – выдохнул, сжав зубы. У самого моментально к горлу подполз очередной мерзкий ком. – Скоро буду.

Развернувшись на трассе, помчал обратно к дому замечательной женщины, поддерживающей меня как родная мать все последние годы.

Глава 31. Сергей

Бегом на последний этаж, уперся взглядом в знакомую дверь, не в силах переступить ее порог. По внутренностям расползается знакомая тупая боль. Уперся кулаками в стену подъезда, опустил голову, пряча текущие по щекам слезы.

– Она умерла в покое, – послышался голос сзади. – Отправилась к сыну, – говорит звонившая мне ранее соседка. – Давай порадуемся за нее, Сереж. Она тосковала по нему, ты ведь знаешь.

– Матрена Тимофеевна стала мне матерью, – хриплю, вытирая следы слабости.

– Знаю, – гладит меня по руке женщина. – Идем, – берет за руку, заводит в пустую квартиру.

В ней пахнет расплавленным воском догоревшей свечи, стоящей у фотографии с черной лентой. Здесь их теперь две: улыбчивого Гришки Соболева и его матери, научившей меня жить заново.