Мы не должны закрывать глаза и на эту опасность. Его Величество часто лишает старых дворян их имений, я знаю много тому примеров.

— Но ведь и ты сам тоже будешь здесь жить? — испуганно спросила Хильдегард. Тристан помедлил с ответом:

— Да, пока жив.

Хильдегард вздохнула с облегчением. Тристан смотрел на ее лицо, которое так любил, и его переполняла безграничная нежность. У него сжималось сердце при мысли о том, что конец ее близок…

— Хильдегард, я обещал тебе, что никогда не брошу твою дочь. Ты возложила на меня ответственность за нее, и я буду заботиться о ней всю жизнь.

— Да, но…

Хильдегард прикусила губу и замолчала, нельзя было требовать от него большего.

Однако Тристан читал ее мысли. Несколько раз они издалека подходили к этой теме, но, не смея говорить об этом открыто, каждый раз обрывали разговор.

Оба понимали: Марине требовался не только дом, где бы она могла жить в будущем, ей требовался и защитник. Она была опозорена, и злые языки будут преследовать ее всю жизнь, если никто не оградит ее от них…

Но Тристан не мог произнести тех слов, которых ждала от него Хильдегард.

Она долго не спускала с него глаз. Ей было известно, что дни ее сочтены, и никакая сила не может продлить их. Ее терзал страх за Марину.

Со слезами на глазах Хильдегард прикоснулась к руке Тристана, она плакала от стыда — еще раз ей приходилось униженно молить о помощи.

— Тристан… Это нужно ради счастья моей дочери…

— Я понимаю, Хильдегард, — с тоской проговорил он. — Но ведь я люблю не ее…

Он замолчал и отвернулся. Она всхлипнула, и этот звук поведал ему о ее удивлении, робкой надежде, искре радости… Наконец, она взяла себя в руки.

— У Марины нет никого, кроме тебя, — прошептала Хильдегард. — И ты единственный, кому я могу доверить ее.

Он резко повернулся к ней:

— А почему бы мне вместо этого не жениться на тебе? Тогда она станет моей дочерью!

Губы Хильдегард дрожали:

— О Тристан! Это ей не поможет! Ее ребенок все равно будет рожден вне брака, и она так или иначе будет опозорена. Ведь ей придется жить среди людей. Что же ей, носить на груди надпись, что в отрочестве над ней надругался негодяй? Люди этого не поймут. Они будут презирать ее.

— Но, Хильдегард, я не могу жениться на ней, она еще ребенок!

— В Европе нередко девочки ее возраста уже выходят замуж. Но прости меня, дорогой, я слишком многого требую от тебя. Ты и так сделал для нас больше, чем мог.

Он наклонился и погладил ее по бледной щеке.

— Ты знаешь, я не смогу дать ей любовь. И нормальную супружескую жизнь. Что будет, когда она вырастет? Неужели она должна прожить всю жизнь, так и не познав мужской любви? Ведь это несправедливо.