Может, оставить эти мужские разборки с допросами на Романа и Владимира, а я пойду выпью чая и потом вовсе лягу спать?

— Можешь держать удар? — отстраненно спрашивает Роман.

— Что? — не понимает Владимир."

"И тут же следует удар — резкий, быстрый и чёткий, прямо по скуле. Я взвизгиваю, прижав пальцы ко рту, а Владимир падает на пол мешком.

Дезориентированный, он щурится, прикладывает ладонь к лицу и выдыхает через открытый рот. Поднимает лихорадочный взгляд на Романа, который встряхивает кулак и вновь отходит к креслу. Садится.

— Нет, удар держать ты не можешь.

— Послушайте, — лопочет Владимир и прикрывает веки, показывая всем видом свою слабость и уязвимость, — позвольте мне просто уйти. Да, я виноват перед вами, что связался с вашей женой...

— Бывшей женой, — поправляет его Роман. И с глубоким вдохом откидывается на спинку кресла, запрокидывает голову. — Мы в разводе.

И меня от его важного уточнения внезапно накрывает дикой злобой, которую я выплёскиваю на Владимира. Я торопливо шагаю к нему, сильно хватаю за плечи и поднимаю на ноги, а после толкаю к дверям.

— Иди уже, иди, иди! — шипу я сквозь зубы. — Ты еще порыдай! Фу, блин!

Я выталкиваю его в прихожую. Владимир пытается неуклюже обуться, но никак не может попасть нога в ботинок.

Я хватаю с вешалки его куртку, а после выбрасываю за дверь, на лестничную площадку. Затем ярости выволакиваю Владимира прочь из своей квартиры.

— Уходи! — кидаю в него его ботинки, и они влетают в грудь и живот маменькиного сынка.

После захлопываю дверь, выдыхаю. Дрожащей рукой смахиваю со лба локон волос и тяжело сглатываю.

А вот теперь также надо выпроводить своего бывшего мужа. Но он не Владимир. Он больше, сильнее и наглости в нем по макушечку.

Попытаюсь с ним переговорить без истерик. Слезы и визги сейчас точно лишние.

Через пару минут я захожу в гостиную. Делаю глубокий вдох, и вместо спокойных и тихих слов из меня вырывается крик:

— Проваливай из моего дома!

Замолкаю, тяжело и шумно выдыхая.

Развалился, козлина, в кресле и созерцает люстру на потолке.

— Что, чаю мне не предложишь? — усмехается он, не отрывая взгляда от люстры.

— Рома! — рявкаю я на грани слез. — Оставь меня в покое!

— Я не одобряю твой выбор, — переводит на меня сверлящий взгляд. — Маменькин сынок.

Я на несколько секунд теряю дар речи. Вот это наглость. Вот это самодовольство и уверенность в своей особенности.

Возомнил себя Альфой, который может безнаказанно бить по лицам маменькиных сынков и заявлять, что он не одобряет мой выбор!

— Ты сам сказал, что мы в разводе! И тебя, — грожу ему пальцем, — совершенно не касается то, с кем я пью чай! Или не пью!

— Ты должна искать такого мужика, Лера, который сможет защитить тебя… — на лице расцветает кривая ухмылка, — от меня.