Может быть, я опять с недосыпа ловлю глюки и вижу лишь картинку, нарисованную своим больным воображением?

Но мне дарит надежду, что Лера реальна, молчаливый неуклюжий Василий, который бочком у стены медленно ползет к дверям с круглыми глазами.

Он меня и разбудил со словами: ""Босс, босс, тут это... я не знаю, как сказать… Вас, короче, ждут…"""

"Василий на своем пути наталкивается на цветочницу на высоких витиеватых ножках и ловко ловит вазу, что летит вниз. Крепко держит ее, замирает и медленно выдыхает:

— Поймал…

Я и Лера молчим. Василий с кривой улыбкой возвращает фарфоровую вазу, на боках которой красуются какие-то размытые пятна, имитирующие рисунок мрамора, и торопливо выходит из гостиной, нервно одернув футболку. Бубнит под нос:

— Вот блин...

Затем он закрывает двери гостиной, и у меня проскальзывает сумасшедшая мысль, что я был бы не против, если бы он запер нас тут.

Намотал бы на ручки цепи, подпер дверь тяжелым комодом…

— Привет, — подает Лера тихий дрожащий голос, а по моему телу пробегает волна жара.

Зря она пришла. Я ее ведь не отпущу, не позволю уйти и вновь покинуть меня.

У меня без нее будто зияющая чернотой дыра в груди, и только когда Лера рядом, она медленно затягивается, зарастает.

Она должна быть рядом, даже против воли, ведь без нее я перестаю узнавать себя.

— Ты пришла, — хрипло шепчу я и делаю несколько шагов, но Лера резко вскидывает руку вперед.

Решительно и молча.

Я останавливаюсь, и по моему телу прокатывается дрожь боли.

— Лера… — тихо и напряженно отзываюсь я.

Неужели она не понимает, что я на грани?

Неужели она не видит, что я могу совершить большую глупость, которая обернется для нее несвободой и моим безумием, которое рвется из меня черным голодным зверем.

— Я пришла не к тебе, — едва слышно говорит она. Даже не говорит, а лишь шевелит губами на выдохе, — Не к тебе, Рома. К Иве.

Она замолкает, и в ее глазах вновь вспыхивают слезы. Она тяжело и громко сглатывает, делает вдох и выдох, приподнимает подбородок и не отводит от меня взгляда.

— Я должна увидеть ее, — сипит Лере через несколько секунд. — И никто мне не должен помешать. Даже ты. Я хочу побыть с ней наедине, чтобы… понять… Понять, Рома…

Выдерживает небольшую паузу, за которую я успеваю вспотеть под новой вспышкой жара и желания заключить бывшую жену в крепкие объятия, и продолжает:

— Ты не должен мне мешать и не задавай вопросов, Рома, — нервно приглаживает полы пальто на бедрах. — И никаких сейчас разговоров. Хорошо? Я тебя очень прошу…

Вновь замолкает, и тишина ощущается густой дымкой, которая невидимыми потоками огибает меня, возвращается к Лере и вновь мягким течение льется ко мне. Мы с ней связаны, и эта связь останется на все годы, что у нас есть.

Нам ее не разорвать, не разрезать, не истончить.