Он сидел под портретом вождя, по-совиному уставившись на дверь, и неодобрительно наблюдал за вошедшим профессором.

– Что это вы вчера интересовались? – не отвечая на приветствие, произнес он.

Раймонд Генрихович, как и все сотрудники Института растениеводства, хорошо знал, что Тархун путает в разговоре местоимения и падежи. Причем делает это совершенно сознательно – он считал, что слова его от этого кажутся весомее и сильнее действуют на собеседника.

– Хотел узнать координаты сотрудника одного, что у меня недолгое время работал. Но поскольку он уволился без приказа, то следов никаких не найти, – развел руками профессор.

Никакой милиции в кабинете начальника отдела кадров не наблюдалось, и Раймонд Генрихович не знал, радоваться ему по этому поводу или огорчаться.

– Это в компьютере у нее не найти, – подал из угла голос Тархун, – а у Тархуна в делах никто не забыт и ничто не забыто. У Тархуна если кто попал в поле зрения, так уж это навсегда.

Вилен Иванович любил говорить о самом себе в третьем лице. Старый кадровик встал из-за стола, обменялся дружеским взглядом с вождем мирового пролетариата и подошел к огромному стеллажу с бесконечными рядами картонных папок. Любовно погладив картонные корешки, как кавалерист оглаживает круп верного коня, Тархун с отеческой нежностью произнес:

– Вот где вы все у меня! Придут, спросят – а Тархун всегда готов, у Тархуна полная стопроцентная информация.

– Кто придет? – робко спросил профессор Зайончковский.

Тархун смерил его удивленным и слегка высокомерным взглядом и негромко сказал:

– Вы-то пожилой человек, вы должны понимать – кто! Это ей простительно, – кивнул он в сторону Людочкиного пустого места за компьютером, – а вам! Как, говорите, фамилия этого вашего лаборанта?

– Рузаев, – робко ответил профессор.

– Так. – Тархун пошел вдоль стеллажа. – О, п, р… Ракитин, Ракушкин, Румбаев… вот он, ваш Рузаев. Рузаев Юрий Викторович, одна тысяча девятьсот семьдесят третьего года рождения, Рябовское шоссе, дом тринадцать, квартира двадцать два!

Гордо, как фокусник в цирке вытаскивает кролика из шляпы, Тархун вытащил с полки тощую картонную папочку. Там не было больше никаких сведений. Профессор Зайончковский первый раз в жизни испытывал благодарность к сотруднику отдела кадров. Он даже пожал Тархуну руку и поскорее удалился, решив позвонить Виктории из собственного кабинета.

Однако когда он с трудом добрался до своего телефона, то почувствовал себя так плохо, что едва успел опуститься на стул. Сказался стресс и шок от известия об ужасной смерти Марии Потаповны. Опять же годы, будь они неладны! Сердце стало не то. Сдает понемногу мотор.