Сейчас я покажу вам фотографию…

– Я помню, что тот человек…

– …но сначала, – прервал его Харри, – мне хочется показать вам того, кого вы могли видеть вчера. Когда вы увидите фотографию, не раздумывайте, говорите первое, что придет в голову. Потом можете передумать. Я просто хочу увидеть вашу первую реакцию. Хорошо?

– Хорошо. – Осветитель еще сильнее вытаращил глаза и стал похож на лягушку. – Я готов.

Харри показал ему фотографию.

– Это он, – быстро квакнул человек-лягушка.

– Подумайте теперь хорошенько, – попросил Харри.

– Все верно. Ведь я это и хотел сказать, констебль.

Харри устал. День был долгим, и Харри старался не думать о том, как он закончится. Когда он вошел в прозекторскую, то в свете больших ламп увидел плотную, коренастую фигуру доктора Энгельзона, склонившегося над столом, на котором лежало тело толстой женщины. Харри больше не мог смотреть на толстых женщин и попросил помощника сообщить доктору, что пришел Хоули, который ему звонил.

Недовольная физиономия Энгельзона наводила на мысли о «чокнутом профессоре». Редкие волосы торчали во все стороны, а светлые кустики бороды росли как придется на розовом поросячьем лице.

– Да?

Харри понял, что доктор забыл про телефонный разговор, хотя прошло не больше двух часов."

"– Меня зовут Харри Хоули, я звонил вам – узнать о предварительных результатах вскрытия Эндрю Кенсингтона.

Хотя в комнате было полно других запахов, Харри безошибочно выделил запах джина.

– Ах да. Конечно. Кенсингтон. Печально. Мы с ним славно болтали. Когда он был жив, естественно. А сейчас лежит в шкафу – и не поговоришь.

Энгельзон показал большим пальцем за спину.

– Да уж, доктор. Что вы выяснили?

– Послушайте, мистер… как вас там?., да, Хоули. У нас тут куча трупов, и всем хочется поскорее. Не трупам, естественно, а полицейским. Но есть очередь. Таков порядок, исключений мы не делаем, понимаете? Но сегодня позвонил Маккормак, большая шишка, и сказал, что это самоубийство надо изучить в первую очередь. Я не успел у него спросить, но может, вы мне ответите, мистер Хоган: что это в Кенсингтоне такого особенного?

Он презрительно вскинул голову и обдал Харри ароматом джина.

– Это вы лучше скажите, доктор.

– Особенное! Что вы имеете в виду? У него нет ни деревянной ноги, ни запасной пары легких, ни сосков на спине.

Усталость. Меньше всего Харри хотел сейчас препираться с пьяным патологоанатомом, который вздумал качать права, потому что задето его самолюбие. А у специалистов самолюбие особенно уязвимо.

– Есть ли что-нибудь… необычное? – уточнил Харри.

Энгельзон посмотрел на него мутноватыми глазами.

– Нет, – сказал он. – Ничего необычного. Все обычное.