Что это было?

— Я не знаю, мама.

— Все это странно, Ульяна, очень и очень странно. Еще и Громов твой пропал, трудности у него… трудности.

Улька отвернулась, поджимая губы, а мама вышла из палаты. В помещении стало тихо и пусто. Это успокаивало, Никольская не любила излишнюю материнскую эмоциональность, а потому лучшим решением сейчас было прекратить этот ужасный разговор и разойтись по разным углам.

Ночью Улька долго не могла уснуть, ее клонило в сон, но стоило закрыть глаза, как в голову лезли какие-то ужасные картинки, паника нарастала, и Никольская распахивала веки, гипнотизируя белый потолок своим влажным взглядом.

***

Громов хотел разделаться со всем быстро. Вернулся в Питер и, как только сошел с трапа, с низкого старта помчался к Талашиной. Эта бестолочь должна была подписать бумаги на продажу клиники и не задавать лишних вопросов, но они были, более того, Светка взбеленилась от такой новости.

— Я ни за что не подпишу. Если бы я хотела решить этот вопрос так, я и сама бы продала клинику. Почему ты не попросил денег у Азарина? Он их уже просто коллекционирует, все эти разноцветные купюры для него лишь бумага!

Света тряхнула головой, замирая посреди кухни. В ней бурлила злость, тонны злости. Как он мог поставить на кон клинику? Она столько сил вложила в этот бизнес, а теперь он хочет все это продать. Вот так просто?

— Закрой свой рот, — Степан двинулся в сторону Талашиной, — ты всегда любила считать чужие деньги. Сядь, — подтолкнул к барному стулу, — вот, — вытащил из внутреннего кармана куртки листок, — подписывай.

— Я не буду…

— Ты будешь, иначе сядешь.

— Что? Это угроза? Не забывай, во всех этих махинациях есть и твоя фамилия…

Громов с силой надавил на женское плечо, и Светка взвизгнула, сморщилась от боли.

— Токман меня отмажет, подписывай.

— Ты… ты… — Света поставила свою размашистую роспись, гневно глядя на бывшего.

— Завтра съедешь из квартиры.

— Что?

— Что слышала. Все, что у тебя есть, было куплено на мои деньги.

— Степа, — женские губы скруглились, высвобождая протяжный звук «о». — Я же… куда я пойду? — голос мгновенно стал мягче, а движения плавнее, сейчас Света напоминала кошку, податливую и пушистую.

— Ты сама в этом виновата.

— В чем? В том, что выбрала тебя? Ты моральный урод, Громов, урод.

— О том, кто ты, мы промолчим, — уголки мужских губ заострились, изображая на губах полуулыбку.

— И что, теперь будешь всю жизнь рядом с калекой? — она кинула это ему в спину, злобно, не думая о последствиях.

17(2)

Степан уже почти ушел, но ее слова — они заставили обернуться, полоснуть взглядом по смазливому и перекачанному гиалуронкой лицу. Мужские плечи напряглись, а дыхание сбилось.

Света же продолжала кричать, нести всю эту чушь в ущерб себе и плеваться от ярости.