Он у нас на жалованье, но поскольку именно я привел его в Братву, он знает, когда ему следует хранить для меня секреты.

Он никому не расскажет о травме Лии. Даже самому Пахану. То есть, если он хочет защитить свою семью от моего гнева.

Рана на животе Лии действительно была глубокой, и ей нужно было наложить швы, и, к счастью, внутренние органы не пострадали. Ее температура вернулась к нормальной, благодаря тому, как быстро мы доставили ее сюда.

Но факт остается фактом, она все еще не открывает глаза.

Доктор Путин сказал, что отека мозга нет, но она, должно быть, ударилась о воду достаточно сильно, чтобы упасть в обморок.

Это было вчера.

Прошел целый день с тех пор, как она бросилась со скалы.

Целый день с тех пор, как она в последний раз открывала глаза.

Целый день я расхаживал по ее больничной палате или держал ее нежную руку в своей.

Переодевшись в сухую одежду, я не отходил от нее ни на шаг. Доктору Путину пришлось зашивать рану на моем бицепсе, пока я был в ее комнате.

Я провожу большим пальцем по мягкой плоти ее запястья, скользя пальцем по видимым синим венам.

– Что ты наделала, Леночка? Почему?

Если она и слышит меня, то не подает виду. В любом случае, этот вопрос бесполезен, так как я уже знаю ответ. Я знаю, почему она решила сдаться.

Оставить меня.

Я ее душил, сказала она.

Я мучил ее.

Эти слова вырыли глубокую черную дыру в моей душе, возможно, даже хуже, чем, когда она подтвердила, что изменяла мне.

За последние месяцы я стал невыносимым. Каждый раз, когда я смотрел на нее, я вспоминал, что она позволяла другому мужчине прикасаться к себе, что она защищала его от меня, и мой гнев усиливался с каждым днем.

Он нарастал и усиливался, и я вымещал его на ее влагалище, заднице и плоти. Я пометил ее и причинил ей боль, чтобы прогнать красный туман.

Но этого было недостаточно.

Всякий раз, когда я заканчивал, туман возвращался с удвоенной силой, и все, что я мог видеть, это то, что она раздвигала ноги для другого мужчины. Как она стонет, хнычет и плачет перед кем-то, кто не является мной.

Мой гнев превратился в ярость, и мне пришлось сделать шаг – или несколько – назад, чтобы не навредить ей до такой степени, что нельзя будет вернуться.

Я ненавидел то, что она сделала.

Я ненавидел ее иногда.

И то, что я, очевидно, пытал ее, душил и загнал на край обрыва, где смерть была лучше, чем быть со мной.

– Черт, – ругаюсь я себе под нос, проводя рукой по волосам.

Как теперь я смогу сделать шаг в другом направлении? Потому что я должен, или я потеряю ее навсегда.

Дверь открывается, затем закрывается. Я не поднимаю головы, когда тяжелые шаги эхом отдаются по полу."

"И Коля, и Ян стоят в поле моего периферийного зрения, скрестив руки перед собой.