Весело улыбаясь, Пушкин разыграл пантомиму: ткнул себя пальцем в грудь, потом показал уже двумя на свои глаза, изобразил шагающие ноги и сказал в завершение:

— Мирза Фируз…

— Не разумей москов… — проворчал бородатый цербер.

— Вот так так? — ухмыльнулся Пушкин. — Сдается мне, «мирза Фируз» — слова как раз не русские, а самые что ни на есть персидские…

Снова ворчание.

— Бросьте, душа моя, — сказал Пушкин с величайшим терпением. — Ну что это за опытный купеческий приказчик, пятый уж год ездящий в соседнюю страну со своим товаром, да так и не выучивший ее языка? За торговыми людьми такого не водится… Дошли до меня слухи, что вчера вы, любезнейший Ширали, на весьма даже неплохом русском языке с купцом Перфильевым изволили общаться в кофейне Вольфа и Беранже, свидетелей найти нетрудно, того же Перфильева взять…

— Что вам угодно? — неприязненно бросил перс.

— Ну вот, произошло чудо из «Тысячи и одной ночи», — сказал Пушкин, улыбаясь во весь рот. — Ваш русский язык волшебным образом исправился… Мне угодно незамедлительно видеть мирзу Фируза.

— Хозяин занят.

Мы уезжаем, и много хлопот со сборами…

— Все в руках Аллаха, как выражаются у вас, — сказал Пушкин. — Вы, вполне может оказаться, и не уезжаете вовсе… Друг Ширали, вы, я уверен, владеете русским языком и знаете российский быт достаточно, чтобы знакомым быть с учреждением под названием «Третье отделение собственной его величества канцелярии»?

Судя по лицу перса, его знакомство с российским бытом достаточно далеко простиралось…

— Означенное учреждение я имею честь представлять сейчас, — сказал Пушкин уже без тени улыбки.

 — И побеседовать с вашим хозяином хочу не из любви к экзотическим странам, а по служебной необходимости. Можете меня не впускать… Но тогда не позднее чем через четверть часа появятся полицейские в мундирах и проведут почтенного Фируза к нам, чтобы именно там провести беседу… Нужны ли такие хлопоты почтенному купцу с репутацией? Вам решать…

К чести перса, он размышлял недолго. Угрюмо насупившись, открыл дверь достаточно широко и даже поклонился более-менее уважительно:

— Прошу вас. Я доложу мирзе…

Вернулся он из комнат, не проведя там и минуты, еще угрюмее, чем был.

Распахнув дверь, склонился в поклоне, уже без единого слова."

"Пушкин вошел. Комната была, как и следовало ожидать, обставлена недурно и не имела в своем интерьере никакой персидской экзотики, разве что на изящном мозаичном столике стоял серебряный кувшин, покрытый великолепной чеканкой, несомненно привезенный купцом с собой, да лежали несколько книг в коричневых кожаных переплетах, вряд ли входивших в гостиничные принадлежности.