Давно и безнадежно, – глухо прошептал он. – Мои чувства убивают. И это ни разу не метафора.

– Я знаю, Гала рассказала про Солею и Вранку… Это ничего, что проклят. Я понимаю, со всеми случается, – бормотала я, тараща на него опухшие глаза. – Я тоже боюсь.

– Чего ты боишься? – голос Габриэла дрогнул, пальцы сильнее вцепились в талию. Они ничего не слышали о свободе воли и всем таком.

– Что ты скажешь, и я умру. Или что ты не скажешь, и я уйду. А еще больше боюсь, что тебе и вовсе сказать нечего. Как-то от всего страшно, – вздохнула я, пожимая плечами. И внутренне радуясь тому, как крепко он держит платье. – Наверное, Миланка права, и я феерическая трусиха.

– Но ты стоишь. Не уходишь.

Я помотала головой. Не ухожу. Уйдешь тут! То вертлявые кошки, то цепкие генералы… То самой никуда уходить не хочется.

– Ты правда желаешь вот так нелепо рисковать жизнью из-за одного слова?

Из-за трех! Я считала!

Я молча кивнула. Пусть внутри все сжималось в судорогах, но я отчетливо понимала: не сдвинусь с места, пока Габ не внесет ясность. Я должна знать, испытывает этот кворг ко мне хоть что-то или нет!

А если испытывает, то готов ли погрузиться в чувства на всю глубину? Потому как в безумном, изматывающем пожаре должны гореть двое. Одной мне страшно и неуютно.

– Мне есть, что сказать, – пробормотал Габ, отчаянно хмурясь. – Этого точно можешь не опасаться.

– Так скажи!

«Что ты ко мне чувствуешь?» – вопила мысленно, прожигая герцога взглядом.

Глупая, наверное. И с каждым днем в этом мире становлюсь все глупее.

Сначала продала путь домой за один час рядом с умирающим мужчиной. А теперь – свою жизнь за одно чертово слово. За несколько минут в объятиях любимого человека. Дороговато выходит, но…

Но оно того стоит, да?

Габ сдвинул брови так, что ему, верно, стало больно. Потер пальцами красные веки, выдохнул резко, глянул куда-то в небо. Кого он страшился там увидеть?

И чуть ли не сквозь зубы, мрачнее некуда, заявил:

– Люблю.

Так жутко мне в любви еще не признавались.

Любит. Любит?!

Небо прошила молния, в тучах яростно грохотнуло. Весенние облачка почернели, слепящее солнце спряталось за деревьями…

Все, конец? Неужели Миландора ошиблась?

Я оглядела свои ладони, пересчитала пальцы, с тревогой посмотрела на Габриэла. И с испуганным стоном вжалась щекой ему в грудь. Зажмурилась, вцепилась ногтями в жесткую ткань рубашки. Не отпущу, нет!

– Я тоже… Тоже тебя люблю, Габ, – быстро зашептала, шмыгая носом и опасаясь не успеть. – Очень сильно. Очень. И всегда буду.

– И я всегда буду. Любимая моя… Зачем ты так? Зачем?

Я от страха ему всю рубашку слезами залила и теперь каталась липкой щекой по насквозь мокрой ткани. Габриэл прижимал меня к себе судорожно, неотвратимо, стискивая лопатки крепкими ладонями, впечатывая телом в тело.