Ее возня на нем, наоборот, воспринималась телом очень даже благосклонно, и Бродяга ощутил, как все внизу напряглось, сигнализируя, что можно и еще разочек попробовать… Зверь опять оскалил пасть и хищно облизнулся…

И , будь Ляля хоть чуть-чуть поопытнее, распознала бы эти чисто физические признаки и прекратила тут же двигаться, но она, увлеченная собственной истерикой, ничего не понимала и продолжала бить Бродягу по груди и шее, заливаясь слезами и причитая бессвязно:

— Больно… Почему так… Больно? Как ты… Мог? Почему так?..

И Бродяга, понимая, что до нового срыва совсем чуть-чуть осталось, изо всех сил постарался предотвратить падение, перехватил ее руки, сжал так, чтоб не дергалась и его не заводила, и забормотал торопливо и виновато:

— Малыш, малыш, ну а как ты хотела? Первый раз всегда так… Не расстраивайся… Ну…

И еще что-то такое же благоглупое, но ласковое, примирительное.

При этом он не прекращал целовать ее мокрые щеки, слизывать с них слезы, гладить. Утешал, короче говоря, как мог и умел.

И Ляля постепенно обессилела, стала затихать, и, наконец, уткнулась лбом ему в плечо и только всхлипывала обиженно:

— Ты не сказал… если бы сказал, то я бы никогда… Так больно, ох… Больно…

— Все время больно было? — Бродяга понимал, что надо ее с себя ссадить, но боялся шевельнуться.

Ощущалось, что у нее пока что боль затихла, и тронуть сейчас, означало разбередить рану и вызвать новый поток слез. А Бродяга этого не хотел. Но , с другой стороны, дольше так сидеть тоже нельзя было. У него выдержка все же не железная, да и Ляля слишком сладкая… — и в самом начале?

Ляля вздохнула, помедлила, явно подбирая слова. Она уже успокоилась и теперь , судя по всему, стыдилась их позы и того, что было только что и что происходит сейчас.

Бродяга не ждал откровений, не в том она состоянии, просто хотел отвлечь. И потому , когда Ляля, тихо вздохнув, призналась:

— Нет… В самом начале было… Хорошо…

Это ее “хорошо”, выдохнутое на ухо Бродяге, завело его опять так, что лапы неосознанно сжались сильнее, плотнее прижимая Лялю к бедрам, и она испуганно замерла, пораженно вскрикнув.

Бродяга тут же пришел в себя, торопливо попытался исправить ситуацию, принявшись ласкать ее и бормотать:

— Ну вот, видишь… А дальше будет совсем не больно, только хорошо…

— Дальше? — пискнула Ляля, — дальше? Нет! Нет-нет-нет! Никогда! Ни за что! Пусти!

И она неожиданно оттолкнулась от плеч Бродяги, подскочила, причинив боль и себе и ему, застонала, прикусив губу, и неловко отпрыгнула с сторону.

Бродяга тут же поднялся, поправляя одежду и радуясь, что в комнате темно, подхватил полотенце со спинки кровати:

— Возьми, малыш…

Ляля молча вырвала полотенце у него из рук и, судя по звукам, забилась обратно на диван.