Сердце Светланы замерло, сверху по ступенькам медленно стекает кровь. Выстеленная к празднику кумачовая дорожка уже промокла, но кровь течет и по всей ширине ступеней.

Билык молча ринулся по лестнице наверх, под его весом из-под тяжелых сапог брызнула быстро застывающая кровь.

За ним бросились воины, Светлана ухватилась за сердце и побежала следом.

Трупы славов начали попадаться на пороге входа в зал второго поверха, как и несколько убитых слуг куявов.

Билык устремился на третий, последний, где супруг Светланы Золотоволосой любил в уединении на балконе складывать чарующие песни.

Светлана видела, как вбежали за Билыком, но почему-то остановились, а там, заслышав ее шаги, поспешно расступились, давая дорогу."

"Она прошла быстро, моментально схватывая все взглядом, оценивая, взвешивая и выстраивая следующие шаги. Несмотря на все, мозг работает ясно и четко, лихорадочная спешка только ускоряет, но не мешает. Обучил еще отец, объясняя, как должна действовать в опасных и критических ситуациях.

В зале лужи крови, убитые с оружием в руках распростерты от входа и по всему залу. Славов не меньше дюжины, но куявских воинов больше, а у выхода на балкон, прислонившись к стене… сидит Иваш, бессильно вытянув ноги.

Одежда в крови, на голове две раны, в руке меч со сломанным лезвием. Она торопливо подбежала, на лице ни кровинки, не шелохнулся, только с трудом поднял на нее страдальческий и вместе с тем полный любви взгляд.

– Они не прошли, – прошептал он.

Она с болью увидела на его теле с десяток колотых и рубленых ран. Кровь все еще сочится, сражался отчаянно, все-таки мужчина остается мужчиной, даже если обожает складывать песни, а не драться.

– Иваш, – вскрикнула она, – сейчас приведут лекаря!.. Не умирай!

Он прошептал едва слышно:

– Я уже слышу зов… Очень люблю тебя, Светлана…

Глаза его потускнели, а губы замерли, оставив рот полуоткрытым. Он выглядел чистым и беззащитным, сердце ее защемило, но внезапно ярко, как молния в ночи, мелькнула ослепляющая мысль: теперь я свободна для Мрака!.. Нехорошо такое думать сейчас, неправильно, Иваш распростерт в крови, она обязана горевать… хотя бы сделать вид, что горюет, потому что к стыду своему чувствует, что настоящей горечи и потери все же нет, хотя и есть, но не такая уж, как в его песнях, когда сердце рвется, а из-за потери суженого надо либо топиться, либо умереть на месте от смертной горечи.

Да, ощущение такое, будто гору с плеч сбросила. Пока несла, не чувствовала, а сейчас и горе и… странное облегчение.

– Прости, Иваш, – произнесла она с раскаянием, – я очень любила тебя… И вышла за тебя, несмотря ни на что.