Я напряженно смотрела в его лицо и понимала, что если я сейчас поведу локтем, он отпустит. Не хочет, но отпустит. Почему-то сорвалось дыхание и стало больно. Он сейчас прояснит. Скажет одну фразу и мне станет понятно. И будет принято, потому что понятно. Я его знаю. Каждое действие обосновано, даже… такое. Я стиснула челюсть отчаянно не желая слышать вот то, что он скажет, и что у меня в голове нарисует страшную, отталкивающую картину.

— Кровь за кровь, слышала такое выражение?

Но я слушала, и оно нарисовало.

Меня сковало. Отозвалось болью. Давно забитым на дно желанием, задавленным и темным.

Отозвалось… нет, не пониманием и принятием, но сродством к нему. Он просто подготовил. Просто подсказал. И дал, сука ебучая, время, чтобы подготовиться еще:

— Еще одну и зайду. Вискарь достань. Разговор для меня тяжелый.

Зашел минут через пять. Я в полумраке гостиной. Слышала как телята, радостно похрюкивая, крутятся вокруг него. Скучали. Очень. Он по ним тоже."

"Он зашел не сразу. Тянул время, пока мыл руки, переодевался. Менял воду собакам, отправлял их на места. И долго сидел с ними. Тянул время. И у меня онемели пальцы, разливающие виски по бокалам, когда я поняла, что не для меня.

Что он брал паузу для себя. А значит там что-то поистине… Я не считала его животным, пачками приканчивающим народ или тварей или мразей. Там интеллекта дохуя, это и обеспечило ему очень высокое положение при… нынешних условиях развития мира.

Он зашел в гостиную не глядя на меня, подкатил кресло к углу дивана, где сидела я. Взял бокал с подлокотника и сел в кресло, вытянув длинные ноги и скрестив их на низком журнальном столике. Лицо непроницаемо. Махом осушил окал не поморщившись. Молча налила еще и опустила бутылку на пол.

Рим и Доминик только переступили порог, но он кратким жестом, не глядя на них приказал идти на место.

Бокал на подлокотник, палец медленно постукивает по грани бокала, взгляд в стену перед собой. Голос негромок, пробирающий до мозга костей:

— В день, когда мне исполнился тридцать один год, моего отца не стало. Утром он подарил мне двух щенков, а вечером я сидел на корточках перед своим братом, пока в оперблоке за моей спиной пытались вытащить нашего отца. Я сидел перед братом и говорил, что не время для истерики.

Ничего не напоминает, Ян? — я, чувствуя как обрывается сердце, смотрела в его невесело усмехнувшееся лицо, задумчиво глядящее на бокал в пальцах. Эмин прикрыл глаза медленно откидывая голову на спинку кресла и продолжил совсем негромко, — сидел вот в той же позе что и ты, интонация была почти та же. И взгляд тот же. Говорил немного иное, чем ты своей сестре. Потому что я знал, что отца не спасут. Мы оба знали. На глазах застрелили. Патрон семь шестьдесят два, сороковой Ремингтон, раздробленная височная кость и в мозг.