Из леса на меня дохнуло гнилой вонью, и я бросилась бежать. Прочь от леса, мимо церкви и прямо к домику священника. Я барабанила в дверь так громко, что сама оглохла от собственного шума. А когда та распахнулась и на меня уставились испуганные глаза отца Генри, я смогла выдохнуть лишь:

— Там… Р-р-ина… в лес… — и упала без памяти.

IVЕе так и не нашли. Вооружившись факелами и ружьями, слуги обследовали лес всю ночь и следующее утро, но не обнаружили даже виденных мною следов. Лишь белая рубашка так и колыхалась на ветру.

Я пролежала в лихорадке почти два дня, то погружаясь в тяжелый липкий кошмар, то снова выныривая из него.

Мелькали встревоженные лица, слышалось мерное бормотание молитвы, пахло травами, а в горле было сухо и горько.

На третий день кошмары, наконец, отступили. Тело больше не горело от жара, хотя было еще раздражающе слабым и шатким. Когда я встала, ноги тряслись, а комната в глазах качалась и плыла, но я упорно заставляла себя двигаться.

Я помнила ту ночь четко и ясно. Каждый шорох, каждый стук, каждый порыв ветра. Они возвращались ко мне во снах. Вот только в них я так и стояла на краю тропинки, ощущая скользящее движение за своей спиной, чье-то дыхание на затылке и неразборчивый шепот в ушах, напоминающий шуршание листвы.

Я не могла повернуться или убежать. Мои ноги обвивали древесные корни, и стоило хоть немного пошевелиться, как они стискивали меня крепче.

Но был и еще один сон. Странный и уплывающий, как далекое воспоминание. Мне тоже виделся лес, вот только в лицо светило яркое солнце, тепло проливалось на плечи и шею, а рядом раздавался звонкий смех девушек. Я смотрела в гущу леса, в его сомкнутые ветви и затемненные уголочки и… Сон обрывался, не давая ничего разглядеть.

Но что-то было там, среди деревьев, но мне никак не удавалось его… вспомнить. Этот день мне был знаком. Такой же обычный и похожий на все дни в пансионе. Вот только… Что-то обеспокоило меня в тот день, притянуло взгляд, но воспоминания разбегались, не давая ни одной подсказки.

И теперь, поднявшись с постели и вновь разглядывая из окна густеющий лес, я думала: «А что если Рина тоже заметила что-то в тот день? Что если ей удалось вспомнить? И что если она поплатилась за это?»

Меня не выпускали из комнаты до самого вечера.

Мой рассказ о той ночи довел наставницу Доррис до глубокого обморока, а мадам Бернадин — до иступленной ярости. Она ни на грош не поверила моим словам и решила, что мы просто две маленькие дурочки, которые пытались сбежать из пансиона. И как только уверилась, что я вполне могу держаться на ногах, то тут же отхлестала меня палкой.

После ужина она нарочно собрала всех в общей зале, пригласив туда и слуг, и отца Генри, и, прочитав длинную поучительную проповедь, принялась бить меня со всей силы.