И да, — пытаясь не дать голосу дрогнуть, добавил: — я тоже слышу голос из-под топи.

* * *— Что-то его долго нет.

— Ну не в штаны же ему справлять нужду? — сказал Толик жене. — Я его недалеко отвёл. Вон за тот можжевельник.

Мужчина лениво махнул рукой в сторону колючих зарослей и добавил:

— Не параной. Или мне нужно было свечку держать, пока он Землю-Мать удобряет?

— Сходи, проверь, — Юля не находила себе места. — Не мне же брату в трусы заглядывать?

— Может, мне ему ещё и зад подтереть? — огрызнулся Толик, но покорно, хоть и нехотя, поковылял в сторону можжевельника. — Анто-о-ха! Кто не подтёрся — я не винова-а-т!

* * *В глазах был песок. Антону вспомнилась ознакомительная практика на первом курсе универа, когда он нахватался «зайчиков» от сварки. Правда, только периферийным зрением, но и этого было достаточно, чтобы провести ночь с чайными пакетиками на глазах и компрессами из завёрнутой в марлю тёртой картошки.

А видит ли он вообще? Через протектор, сделанный Ваней, при всём желании нельзя было увидеть ни зги. Только осязаемая, бархатная тьма, а в ней песок и битое стекло под вывернутыми веками.

Антон едва мог самостоятельно передвигаться. Каждое неловкое движение отдавалось острой болью в глубоких порезах на лице, кровь стучала в ушах, а в искалеченных глазах ритмично отбивался пульс.

— То-о-ши-и-ик, — раздался тонкий, знакомый голосок. — Медвежо-онок.

От неожиданности Антон чуть не сел в продукт собственного труда.

— Анто-о-шка! — заискивающе прозвучало в нескольких метрах от парня. — Твоя пчёлка принесла тебе мё-ё-дик. Я соску-у-училась.

— Алёнка?! — чуть не криком спросил у темноты Антон.

— Тсс! Не то нас услышат и всё испортят, — шептала темнота. — Я голодная, а ты?"

"В нос бил терпкий запах багульника. Будто по мановению волшебной палочки боль притупилась и исчезла вовсе. Пульсирующая темнота окутала искалеченные глаза навязчивой прохладой. Кровь больше не стучала в ушах, она отлила от головы к совершенно другой части тела. Сердце забилось где-то под кадыком. Словно повитый тёмным мороком, ведомый чужой волей Антон встал на четвереньки, пополз на четырёх костях.

— Анто-о-ха-а! — эхо вторило басистому крику Толика. — Антон, твою мать!

— Не отвечай. Он всё испортит, — шептала темнота голосом Алёнки. — Смотри, что у меня есть для тебя.

Антон сгрёб в жменю лесную подстилку, жадно внюхался: вместо смрада прелой листвы и гнилых грибниц, обоняние уловило деликатные нотки женских любовных соков.

Раздался короткий девичий смешок:

— Ну, язык же тебе не оторвало?

Антон облизал потрескавшиеся губы и, стоя на четвереньках, потянулся лицом в темноту, явственно ощущая тепло влажной плоти.

* * *— Анто-он! А ты знаешь, с каким словом отлично рифмуется твоё имя? — орал взбесившийся Толик.