Квакающая, будто живая, бурая топь смердела на солнцепёке похлеще навоза. В недалёком мареве плавали живые тучи — это стаи комарья, да такого здорового, что Алёнке казалось, будто они способны обескровить лося. И в довершение всего — слепни. Полчища кровососов не давали прохода и, казалось, только и ждали, когда уставшие, обессиленные горе-туристы устроят привал в блаженной тени. А тени не было. Ни здесь, ни на километры впереди.

— Нам нужно вернуться, — выдавил из пересохшего горла Вано и осмотрел закипающую от жары топь. — Видишь марево?

Алёнка устало кивнула, вновь стёрла заливающий глаза пот.

«Марево в жару да на болотах? Срочно во все газеты! — подумала она. — Вот только уж больно низко оно над топью».

— Это рудничный газ. Знаешь, что это значит? — спросил Вано, говоря в горлышко полупустой фляги с водой. Хлебнул, предложил Алёнке. Та сделала объёмный глоток, прополоскала пересохший рот, сплюнула в сложенные лодочкой ладони и умыла лицо. Запрокинула голову, дав стечь влаге на серую от пыли шею. Вернула флягу Ване.

— Знаю. Болотные испарения. Вот только странно, — девушка принюхалась, — я чувствую только вонь гниющей ряски.

— Чему ж вас в универах учат? В том-то и проблема — этот «болотный джинн» не имеет запаха. Там сложная смесь тяжёлых газов: сероводород, метан, радон, ещё какая-то херня, — Вано достал из кармана карту, попытался сориентироваться. — Этот дурман слишком тяжёл, не летучий он, в общем. И если днём ветер, которого, если ты заметила, ни хрена нет, ещё может растащить его по равнинам, то ночью, в затишье, этот газ станет для нас сродни «Циклону Б». А что это значит?

Тут он явно преувеличил, но и без последней аналогии Алёна прекрасно знала о воздействии большой концентрации болотного газа на человека. В частности на психику.

— Значит, ночью нам пиздец! — не дождавшись ответа, констатировал Ваня. — Ни лечь, ни поспать. Ни-хре-на.

«Кручу, верчу, шею скручу», — будто бы сама топь прошептала Алёне на ушко. Девушка отпрянула от ржавой заводи.

— Ты слышал? — Алёнка вцепилась в Ванино предплечье. — Мать твою, ты слышал?

Нарочито игнорируя Алёну, Вано стёр с усов липкий пот, взглянул на наручные часы: четырнадцать пятьдесят шесть. Достал из кармана бесполезный мобильник, сверил время: девятнадцать двадцать три. Будто с мольбой поднял взгляд к безжалостно палящему светилу. Явно полдень. Посмотрел на измученную спутницу: белые плечи стали болезненно розовыми от нещадно палящего солнца, серая майка промокла клином на груди, непослушные светлые пряди прилипли грязными верёвками к худому лицу, на бровях, поверх прилипшей к ним паутины, блестели бисеринки пота.

— Прости, Златовласка, — еле выдавил из себя Ваня, — но я действительно не знаю, где мы.