На центральной палубе, широко расставив ноги, облачённый в «адидасовский» спортивный костюм, стоял наш капитан-лейтенант и безжизненным взглядом смотрел мимо бегом становящихся в строй матросов.

Через пару секунд группа построилась, и старшина второй статьи Федосов скомандовал:

— Группа! Равняйсь! Смирно! Равнение на середину! — приложив руку к пилотке, двинулся на доклад к командиру.

Поповских никак не отреагировал и продолжал смотреть мимо строя и докладывающего Федосова. Потом склонил набок голову, словно гриф, и прошипел на старшину, нелепо застывшего перед ним:

— Где мичман Марков?

— Не могу знать! — гаркнул Федос.

«Чего он орёт?» — подумалось мне. Потом я понял, что криком мой напарник тщательно маскирует свой страх перед капитаном.

— Группа! За мной, бегом марш, — так же чуть слышно просипел Поповских и, развернувшись, чуть покачиваясь, выбежал на улицу."

"Бегали мы за ним до подъёма и во время утренней зарядки, то есть несколько часов. Наверно, Поповских таким образом изгонял из себя хмель, а одному бежать было скучно. Вот и поднял он нас за три часа до подъёма. Сперва бежали, спотыкаясь и путаясь в ногах, потом приноровились, вошли в темп командира, поймали ритм. Вскоре мое сознание отключилось. Мне казалось, что так было всегда. Не было гражданской жизни, школы, танцевальной группы, учебки… Не было никогда ничего, кроме бега и сереющего неба. Казалось, что спина в светло-синей робе бегущего впереди меня матроса существовала всегда. Усталости и одышки вообще не чувствовалось. Группа дышала как единый организм. Очнулись мы все уже возле своего расположения. Вот тут и заныли ноги, и все стали тяжело дышать. Совершенно трезвый командир махнул нам рукой, отпуская на утренние мероприятия.

— Всё, ноги отваливаются, носки до завтрака не высохнут, — пробормотал Федос и, стянув с себя через голову куртку вместе с тельником, поплелся в гальюн.

Процесс умывания матросов, живущих в береговых казармах, — вещь весьма занимательная. Вот идёт «киевлянин» в одних трусах, полотенце через шею, в руках — кусок мыла «земляничного», бритвенный станок и помазок, в зубах — зубная щетка с выдавленной на нее зубной пастой. Еще в учебке я задавался вопросом, почему именно надо выдавливать зубную пасту на щетку в кубрике и нельзя это сделать в умывальнике гальюна. Понимание пришло довольно быстро, после «утерянного» в суматохе утренних процедур тюбика и многочисленных просьб «выдавить чуток, а то свою в тумбочке оставил».

До службы, к примеру, мало кто брился. А теперь нелепый пух приходится тщательно сбривать, и он в конце концов превращается в белесую щетину. Раньше заголиться в общественном умывальнике, стащив с себя все, вплоть до трусов, и обливаться водой было немыслимо.