Женщина боялась не по-детски ровного характера младшей дочери, ее рассеянного старческого взгляда, вечно хмурого лба и активного сопротивления любой попытке привнести в ее жизнь простые детские радости, вроде покупки новой куклы или похода в летнее шапито с клоунами и клубничной сахарной ватой. Все это Настя с самого детства отвергала, предпочитая любым развлечениям сидеть у окна и рассматривать меняющееся небо, едва заметно раскачиваясь и улыбаясь своим мыслям, которыми она ни с кем не делилась."

"Матери не хотелось верить, что с Настей что-то не так. Ей было трудно растить одной дочерей, а тут еще непонятная болезнь младшей…

– Бабушка Софьюшка тебя не простила, – глухо, по-бабьи вздохнула Настя.

 – Трудно ей сейчас, мертвенькой. Обида ее на земле держит.

– Немедленно замолчи! Кто тебя научил этим глупостям? Неужели Лариска? – хлопнула мать по столу ладонью.

– Бабушка сама рассказала, – спокойно, как будто издеваясь, ответила дочь. – Она говорит, ты ее по щекам била. Бабушка Софьюшка уже почти умерла, лежала в постельке. А ты садилась на краешек кровати, чтобы удобнее было ее с ложечки кормить. Но кормила манной кашей, которую Софьюшка не любила.

А однажды бабушка кашу выплюнула, а ты ее по щеке ударила. Зачем так сделала, мама?

Женщина похолодела. О том, что рассказала Настя, никто не мог знать. Не было свидетелей. Ее мать, Софья, умирала долго, последние два года пролежала в постели точно мумия. Когда стало ясно, что Харон уже подал для нее свою лодку, маленькую Ларису отослали к родственникам в Киев, а нанятую сиделку уволили. Настеньки тогда еще и на свете не было.

Последние дни она провела с матерью одна. Думала – попрощаться по-человечески.

Но не рассчитала силы. Мать нужно было мыть, переворачивать с боку на бок, несколько раз в день менять постельное белье и пеленки, варить для нее протертые супы и жидкие сладкие каши, читать ей вслух, проветривать комнату, обрабатывать кожу мазью от пролежней. При этом сознание матери было мутным, взгляд – тусклым, на обращенные к ней слова она никак не реагировала и вела себя так, словно уже была мертва, а этого никто не заметил.

В один из дней женщина не выдержала, сорвалась, за что потом годами себя поедом ела. Выдалась бессонная ночь, она так устала, глаза словно колючий песок припорошил, и эту злополучную манную кашу она сварила случайно, перепутала упаковки.

И когда старушка вдруг резко вскинула голову и плюнула прямо дочери в лицо, та не выдержала. Это было даже не осознанное действие, а инстинктивная защита – рука взметнулась и со звонким шлепком опустилась на щеку матери. Она потом плакала, просила прощения, целовала пергаментную кожу на отощавших руках. Старушка ничего не ответила – она уже мало что понимала, не узнавала родных.