Настя искренне не понимала, почему ее поступок стал причиной этого нервного переполоха, почему все так расстроились, почему ее собираются лечить таблетками, от которых голова становится тяжелой, а мысли медленными и вязкими. Она уверенно отвечала психиатру:

– Да, я решила пойти дальше.

– В смысле, покончить с собою?

– Вы это так называете. Но я точно знаю, что смерть – это не конец. И уж тем более не конец себя. Может быть, я как раз хотела не покончить с собой, а наоборот – начать себя.

– Любопытно. Откуда же тебе всё это известно?

– Я с детства вижу больше, чем другие.

– И куда ты собираешься отправиться? В другие миры?

Доктору было под семьдесят, подобные разговоры не вызывали у него никаких эмоций, были привычным игровым полем, на котором рваный бред чужих фантазий вмешивался в законы мироздания; он отлично умел ориентироваться в логике любых извращенных ментальных схем.

– Не существует никакого «другого мира». – В интонациях четырнадцатилетней Насти была усталая снисходительность, словно она всю жизнь проработала завучем в коррекционном интернате.

 – Мир един. Просто вы видите его часть. А я несколько частей.

– А есть и те, кто видит мир целиком? – Доктор сделал пометку в своем истрепанном блокноте.

– Только тот, кто написал эту программу, – серьезно ответила Настенька. – Создатель.

– Понятно… Любопытно. И тебе было не жаль маму? Посмотри, как она расстроена. Ты осознаешь, что с твоим исчезновением ее жизнь потеряла бы смысл?

– А я бы не исчезла, – улыбнулась Настенька. – Нашла способ доказать ей, что продолжаю существовать. Я много об этом думала.

Есть такие случаи. Те, кому надо, смогли достучаться до своих и передать весточку…

Лариса сидела на краешке кровати сестры и украдкой наблюдала, как подступающий сон разглаживает Настино лицо, делает его почти красивым. Раздражение постепенно уступало место привычной щемящей жалости. У нее болезнь Насти украла всего лишь восхитительный вечер и несостоявшийся любовный сюжет с мужчиной, который, возможно, вообще был не из тех, кто немедленно материализует незримый контекст. У мамы же были украдены молодость, счастье, вся жизнь.

Всё постепенно ушло от нее с появлением младшей дочери. Всё отобрали. А вечер… Мало ли у Ларисы было таких вот томных вечеров. Да и сейчас она в любой момент может вернуться. Фармакологический туман до утра окутал сознание сестры, ей не выкарабкаться из навязанного зыбучего болотистого сна.

Подождав, пока Настино дыхание стало ровным, Лариса наскоро поправила макияж и на цыпочках, босиком, прижимая к груди босоножки, прокралась к выходу. Постаревшая Золушка, опаздывающая на бал.