— Это беспрецедентное нарушение правил, устава, субординации и должностной инструкции.

Согласно киваю.

— Я понимаю и не отрицаю.

— У меня больше нет к тебе кредита доверия. Ты подставил меня, службу, президента, страну и народ.

Не очень понимаю, как я подставил страну и народ, но решаю не спорить с генералом. Снова согласно киваю.

— Я готов понести наказание.

— И понесешь!

— Но все-таки обращаю ваше внимание, товарищ генерал, на тот факт, что рейтинг президента после ареста силовиков начал отрастать обратно.

Мне надоел этот спектакль. Пускай уже объявит мне об увольнении и моем задержании. Сколько можно ходить вокруг, да около. Я не дурак, и прекрасно понимаю, что такие поступки не прощают.

— Все твои реформы отправляются в мусорку, — вдруг заявляет.

Я настораживаюсь. При чем здесь сейчас мои реформы?

— Повышение налогов, приватизация и прочий бред, который ты предлагал, — в помойку! — рявкает. — Президент дает тебе испытательный срок. У тебя месяц, чтобы придумать новые реформы, которые поднимут главе государства рейтинг и помогут переизбраться. И это должны быть не выплаты на детей. Денег в бюджете на это нет.

Если ты снова предложишь ахинею, которая обвалит рейтинг, отправишься под трибунал!

То, что директор сейчас сказал, настолько неожиданно, что я не нахожусь, что ответить. Но генерал и не ждет от меня ответа, продолжает:

— От работы в службе я тебя отстраняю. О повышении в звании можешь забыть. Я больше не доверяю тебе, Ярослав! — брызжет слюной.

Не знаю, что он имеет в виду под отстранением от работы в службе. У нас такого нет.

— Простите, то есть, меня сейчас не арестуют? — решаю все-таки уточнить.

— Нет, — отвечает со всем сожалением, каким может. — На твое счастье вместо тебя некого ставить в министерство. Мы начинаем искать на твое место нового человека. Думаю, за месяц найдем. В течение этого месяца ты должен составить новые реформы для президента. Если они спасут рейтинг, останешься министром.

Если не спасут, пойдешь под трибунал, а в министерство мы поставим другого человека. У тебя месяц испытательного срока, Ярик, и у тебя больше нет права на ошибку. А теперь пошел вон.

— Кхм, — прежде, чем пойти вон, решаю все-таки спросить то, что меня беспокоит больше всего на свете. — А обвинения с журналистки Алены Добровой снимут?

Генерал вмиг становится еще чернее.

— Уже, — цедит.

Из груди вырывается вздох облегчения и радости. Чувствую, как по лицу расползается улыбка. Генерала, кажется, сейчас совершенно точно хватит инфаркт от того, какой я счастливый.

— Пошел вон, — повторяет сквозь сжатую челюсть.

— Слушаюсь, товарищ генерал, — отвечаю, улыбаясь во все тридцать два.

Я тороплюсь на выход из здания, не желая больше задерживаться здесь ни на секунду.