Фоско яростно огляделся, но не увидел в комнате ничего, что ему помогло бы, – ни бутылка портвейна, ни скрипка, ни мебель, ни роскошные гобелены не дали ответа.

Граф судорожно заморгал, его губы кривились в гримасах, пальцы конвульсивно дергались. Жар обволок тело горящим одеялом. Кожу будто облепил сплошным покровом рой пчел, а внутри, как одно целое, нарастали ужас и жар – нестерпимый, всепоглощающий жар, которому не было ровней пламя в камине...

Внезапно граф понял. Все понял.

– Д'Агоста!.. – прохрипел Фоско.

Согнувшись пополам, граф направился к двери, с грохотом упал на инструментальный столик и встал на колени. Мышцы спазматически дергались, но неимоверным усилием воли Фоско заставил себя ползти дальше.

– Bastardo!.. – Издал он задушенный крик. – Ублюдок!..

До двери оставалось всего ничего, несколько футов, и Фоско – в нечеловеческом рывке – ухватился за раскаленную ручку. Кожа на ладони зашипела, пошла пузырями. Но граф подтянулся, повернул ручку и... Дверь была заперта."

"Пытаясь закричать, Фоско рухнул. Он извивался на полу, а жар внутри рос и рос, будто по венам текла раскаленная лава. В голове ужасно, пронзительно зазвенело, словно в череп забрался гигантский комар. Запахло горелым. Внезапно тело свело судорогой, и челюсти заскрежетали, сжались так сильно, что треснули и раскрошились зубы. Непрошеными туманными звеньями одной кошмарной цепочки перед глазами прошли все грехи и излишества. В адском пламени агонии Фоско заметил, что стал видеть мир по-другому: реальность преломилась, стала чахнуть, а в пламени очага показалось нечто извне...

«...О, Иисус, Господь, что за тень встает там, в огне?..»

Осколки зубов вошли в десны, рот заполнила кровь. Язык разбух и не слушался. Но Фоско, собрав последние крохи воли, издал нечто среднее между стоном и бульканьем – он начал молиться.

«Отче наш...»

Кожа покрылась пузырями, смазанные маслом волосы задымились и начали скручиваться. А граф, ломая ногти, впиваясь пальцами в каменный пол, пытался выдавить из себя слова:

«...Иже еси на небесех...»

Сквозь оглушительное жужжание в ушах пробился могучий и ужасный, словно поднявшийся из глубочайшей бездны, смех. Но смеялся не сержант д'Агоста. Смеялся даже не человек...

«...Да святится...»

На пределе сил Фоско пытался продолжить молитву, когда закипел подкожный жир на губах:

«...Имя твофрррррррр...»

И граф уже не мог издать ни звука.

Глава 87

Брайс Гарриман нырнул в спертый прокуренный воздух кабинета Руперта Криса. Он давно ждал этого дня и собирался насладиться каждым мигом предстоящей беседы. Такие истории потом рассказывают детям и внукам, записывают в мемуарах, смакуют в памяти.

– Гарриман! – Редактор в присущей ему манере уселся на край стола. – Садись.

Гарриман сел.