— Может, подгребает незаметно эдакая заслуженная одинокая профессорская старость в клубах дыма, с элементами самолюбования?»

Она живенько представила себя дамой почтенного возраста, восседающую в кресле с высокой спинкой, что-то в ампирных тонах, пыха-ющую папироской и принимающую трепетное придыхание поклонения учеников.

М-м-да!

— Не хочу профессорскую старость, хочу академическую! — как пушкинская старуха с требованием владычества морского, заявила вслух Мария Владимировна.

Она посмотрела на дом господина Победного, плывущий сквозь теплый летний вечер.

Дом располагался боком к пансионату и к балкону, где восседала за поздним ужином профессорша. Центральный вход дома-усадьбы был обращен к реке, противоположный — к дороге и воротам. Из-за высокого забора просматривалась часть дома от половины второго этажа, третий и мансарда под отдельной островерхой крышей, профиль балкона второй мансарды над входом под покатой крышей, смотрящей на дорогу.

Машку этот дом заворожил сразу, как только она его увидела. Ни вычурности, ни пошлости, ни нуворишской крикливости.

Много дерева, мало камня, вписанный в ландшафт, как его естественное продолжение, с ломанными под разными углами крышами, с флюгером на самой высокой точке, прочно, основательно стоявший на земле — никакого перебора в ажурах, в романтизме. Такой мужской, серьезный дом, но не давящий, а с добавлением воздуха, легкости.

Теперь она знала, чей это дом.

Дмитрия Федоровича Победного, ее самой большой девичьей любви!

Который ее не узнал.

«Неужели я так изменилась? — спросила Маша у светящихся окон усадьбы. — Или не его размерчик? Дамочки старше двадцати пяти не объект его интересов? Или настолько я была ему безразлична в моем детстве, что он и не запомнил меня?»

Нет.

А вот это — нет!

В то свое лето Машка сильно заболела.

У нее случилась какая-то запредельная температура. Бабушка и соседи дядя Федя и тетя Лида, родители Димы, суетились возле нее полночи. Машка видела их лица размыто, нечетко, и ей хотелось плакать, но слезы высыхали, испарялись, не излившись. И она не могла держать глаза открытыми.

А потом у нее начался бред.

Страшный! Ужасно страшный бред!

Сначала была просто чернота в ярких серебристо-голубых мерцающих звездах.

Она знала, что из черноты надо выбираться — ухватиться за что-нибудь и выбираться! Но, что бы она ни брала в руки, оно стремительно истончалось до ниточки, тянущей ее в черноту.

Машка бросала нитку и шарила руками в темноте, искала торопливо прочное, большое, за что можно было схватиться, собирала в большой ком одеяло, сжимала в кулаках, но оно мгновенно растворялось, превращаясь в ниточку.