Машка, уставшая удивляться, злиться, нервничать, чувствовать свое несоответствие интерьеру, бояться, держать спину, лицо и нужный тон, махнула мысленно на все, на что можно было махнуть, а остальное послала туда, куда можно было послать, решив про себя, приглядываясь к хозяину: «Скучаешь? Одному обедать неинтересно? Или надо потренироваться во французском, чтобы не забыть? Да и бог с тобой, Дима!»

Но он почему-то был зол, холоден, хоть и старался держаться дружески и поддерживать беседу. Маша чувствовала его настроение, считывала кожей и не понимала: «Тогда на фига ты меня пригласил, если я тебя раздражаю и тебе неприятно? И чего ты злишься? Я тому причина? Да с чего?»

Он думал всю дорогу от Москвы. Смотрел в окно и думал — как у них все будет?

Он принял решение, что будет, и Машка мало что могла изменить. Ничего не могла.

Он решил.

Он усмехался своим мыслям, придумывая, что ей скажет, как заполучит уже сегодня! Не будет он ждать, еще чего! Размышляя, как не напугать напором, а подвести плавно, без нажима, чтобы не запаниковала, не сбежала, а сама пошла, подсечь, как рыбу, — осторожненько, так чтобы и не поняла, что попалась.

Главное — заполучить, а потом уж он ей все объяснит и спросит обо всем.

Обед. Да, это то, что надо. Дачные посиделки по-соседски.

«В Гондурасе, говорят, нынче не сезон...» — вспомнил он ее слова, улыбаясь.

С его масштабом и настроением, в котором он пребывал от самой Москвы, легкий дачный обед не получился. Оговаривая меню со Львом Семеновичем, по совместительству профессиональным поваром, Дмитрий увлекся, в результате чего получился чуть ли не романтический ужин.

Да бог с ним, что получилось, то получилось!

Осип сообщил, где она сейчас находится, и Дима отправился за ней, осознав, что волнуется по-настоящему, и мысленно посмеиваясь над собой.

С ней за столиком сидел какой-то мужчина, сразу не понравившийся Диме.

«Бывший муж», — одними губами, беззвучно пояснил Осип.

Машка сидела спиной к барной стойке и ступенькам входа, закинув ноги на кресло, и не видела их с Осипом. Они присели за столик, стоявший прямо у нее за спиной, и слышали их разговор. Осип махнул молоденькой официантке, поспешившей к ним: ничего не надо.

А Дмитрий Федорович, прислушиваясь к разговору за соседним столиком, медленно закипал!

Радость, нетерпеливое юношеское предвкушение, воображаемые картины «как это будет», ожидание этого «будет», все, что горело, звенело, заводило, вдруг меркло, уступая место непониманию и поднимающейся злости.

Вот этот человек был ее мужем? Пять лет!

Он слышал их разговор, но даже Машкины злые, холодные однозначные ответы уже не могли остановить растущего в нем обвинения, закипающей злости, недоумения.