Умеете причинять боль. Сама не понимаю, почему я вам все рассказала. Я об этом не говорила никому, даже матери. Как это вам удалось?

И не дожидаясь ответа, она пошла в комнату отдыха. Ей не хотелось появляться в приемной, где ее могли увидеть в подобном состоянии, понял Дронго. Он взглянул на бутылку коньяка. И неожиданно для себя налил внушительную порцию. Медленно выпил.

«Я не ангел, — подумал Дронго, — она абсолютно права. Терзаю женщину только для того, чтобы добыть информацию. Сначала я испортил настроение Халуповичу, заставив его признаться в интимной связи с Ниной, а потом добил несчастную женщину, вынудив ее рассказать о трагедии, которая произошла столько лет назад.

Может, я становлюсь садистом и мне нравятся подобные победы над людьми? Нет. Мне не нравится, что они страдают. Мне это совсем не нравится. Но нужно добиться истины. Это не охота, у меня нет азарта игрока. Это, скорее, тот нравственный закон внутри нас, о котором говорил Кант. Как он сказал? Есть две вещи, которые поражают его более всего. Звездное небо над нами и нравственный закон внутри нас. Бог и совесть. Или это одно и то же? Я иногда жалею, что не могу проникнуться религиозным сознанием. Возможно, что Бог существует в виде некой непонятной нам субстанции. Возможно, агностики правы и мир непознаваем. Но поверить в упорядоченное существование, рая и ада я все равно не могу. Может быть, в этом моя трагедия? Может быть, поэтому я так настойчиво пытаюсь покарать всех негодяев в этой жизни, добиться справедливости сегодня и сейчас, потому, что не верю в существование другой, загробной? Может быть, мой собственный нравственный закон оказался столь сильным и столь важным для меня, что именно это вылилось в конечном счете в мое призвание. Я ведь много раз мог изменить свою жизнь. Стать таким, как все. Научиться немного лгать, немного молчать, немного льстить, немного воровать, немного притворяться, немного ненавидеть, немного любить. И жить, как все. Нет. Нет, нет и нет. У меня бы это не получилось все равно. Я бы все равно сказал мерзавцу, что он мерзавец. Я бы все равно не научился здороваться с проходимцем и перестал бы уважать себя, если бы промолчал, видя очевидную несправедливость. "

"Тогда выходит, что я добровольно обрек себя на подобную жизнь? Не скажу, что она мне так уж нравится. Неужели всю свою оставшуюся жизнь я должен разоблачать людей, преступивших этот нравственный закон внутри себя? Может быть, в этом и состоит мое призвание. Если есть Бог, значит, я создан именно для этой цели? А если нет, то получается, что мой собственный нравственный императив заставляет меня действовать подобным образом. Но тогда я должен был бы получать удовольствие от своих побед.