Он радовался как ребенок, когда американцы сбросили ядерные бомбы на Японию, и надеялся, что следующие полетят на Советы.

Он внушал себе надежды, что СССР и страны Запада сойдутся друг с другом в кровавой бойне. Лучше, если Советы проиграют, но взаимоистребление больших игроков его также вполне устраивало. Пока сильные страны будут обескровливать друг друга, как Афина из морской пены, выйдет из океана боли освобожденная Украина.

Независимая Украина. Надежда на нее тоже стала приобретать болезненный характер. Дантист все больше скатывался в пучину одержимости и фанатизма. Ему виделся теперь только покрытый беспросветной тьмой мир, где вот-вот воссияет грядущий храм – Соборная Украина. Пусть здесь останется десятая часть населения. Да пусть никого не будет. Но будет она! Держава!"

"Долгими вечерами в опостылевшем схроне Дантист испытывал настоящие помутнения сознания. И глушил их горилкой.

Утром он приходил в себя и с наработанным холодным профессионализмом вычислял предателей, организовывал акции возмездия. Но поле возможностей все время сужалось. Бег по кругу постепенно стремился к его центру, где зиял черный провал.

Когда в дополнение к бесконечным амнистиям, которые выметали из лесов нестойких соратников, коммунисты отменили смертную казнь, Дантист покачал головой:

– Это они зря. С нами так нельзя. Нас можно только убить…

Год за годом перед его глазами проходили схроны, заброшенные хутора, погреба в деревенских домах, используемые под убежища. И серые, изможденные лица соратников. Он смотрел иногда на них отстраненным взором и ужасался. Перед ним были порождения леса. И не благородные олени или хищные волки, а грибы поганки, взросшие на трухлявых пеньках. И поддерживала их только энергия неоправданных надежд и лютой ненависти.

Три дня назад Дантисту снова предложили эвакуироваться в Европу, чтобы оттуда возглавить галицийский крестовый поход на Советы. Только теперь в области политики и пропаганды, а не террора. Смешно. Ему предлагали стать пустозвоном и отказаться от единственного оружия, которое он уважал и которым владел в совершенстве, – страха. Нет, это не для него. Завтра его ждала новая акция в далеком селе, где они казнят предателей. И это ему нравилось, черт возьми! А больше уже не нравилось ничего…

Дантист смахнул с дощатого стола бутылку – она упала и покатилась, расплескивая самогон. Словил на себе удивленный взгляд Орла. Все, с алкоголем покончено. Дело, дело, дело. Карать и принуждать. Принуждать и карать.

С этими оптимистичными мыслями он погрузился в тяжелый сон…

Враг пришел по традиции под утро, когда сон так сладок. И оповестил о себе выстрелами.

В комнату ворвался Орел и крикнул:

– Окрестности оцепило НКВД.

– Теперь это МГБ, – поправил Дантист.