Так что всё у меня было в шоколаде.

Через двадцать минут я уже тряслась по дороге в Краснодар, где мой вуз подготовил для меня и тысячи других первокурсников красивую торжественную линейку с шарами и гирляндами. Нас познакомили с ректором и с деканами, а после весь поток повели в огромную аудиторию, где рассказали об уставе института, правилах, перспектива и трудностях обучения. Ну а как же без них, правда?

После нам провели ознакомительную экскурсию по всем корпусам института, а дальше погнали получать студенческие билеты и зачётки. И главное — койко-место в общежитии.

Мне досталась просто отличная комната, которую я должна была делить со своей же одногруппницей и ещё двумя девочками с третьего курса. Все были очень милые и приветливые. Ну или мне так просто показалось после незавидного житья-бытья с матерью и бабкой, я не знаю.

Но факт был на лицо — я вырулила на очередном заносе судьбы. И теперь была готова сказать женщине, которая меня родила, «спасибо и прощай». Кто-то бы спросил у меня — зачем? А я бы ответила — она моя мать. Да, жестокая. Да, невыносимая. Да, она никогда меня не хотела и не любила.

Но она была моей мамой. Самым родным человеком в этой вселенной. И я не могла просто отмахнуться от неё, взращивая свои обиды. Я хотела быть выше всего этого дерьма.

Мне нужно было сделать всё по-человечески!

Я не была чудовищем. И не хотела им становиться.

Поэтому сразу же после всех организационных мероприятий, я поехала на автовокзал и купила билет до своего посёлка. Села в автобус и полтора часа в пути крутила в голове порядок тех правильных и нужных слов, которые я должна была сказать маме на прощание. Отрепетировала всё от и до.

А перед металлической оградой дома замерла и минут десять пыталась усмирить разбушевавшиеся нервы перед встречей с неизбежностью.

Выдохнула. Сглотнута прогорклый ком тоски по тому, что никогда между мной и ею не случится.

А затем дёрнула на себя замок.

И ничего.

Заперто.

Ещё дважды я проверила дверь, но результат остался прежним и нулевым.

Вскинула руку, пальцы сами коснулись звонка и вдавили кнопку. Затем снова и снова, пока в глубине двора я не услышала звук открываемой входной двери. Это мать вышла на крыльцо.

Скрипнула третья сверху ступенька.

Зашелестел гравий под ногами её утеплённых галош.

Повернулась завёртка.

— Мам…, — начала я и задохнулась, увидев её красные, залитые яростью и алкоголем глаза.

— Заткнись, — рявкнула она, скалясь и обнажая дёсны, — и чтобы я никогда тебя больше не видела! Ты поняла меня? Моя дочь Ира давно умерла. А ты просто ничтожество. Всегда для меня им была, есть и останешься! Пошла отсюда! Пошла…

И швырнула на землю куцый чемодан, из которого криво и косо торчали какие-то вещи. А затем и белый измятый конверт.