Я же только спокойно ответила, что полола викторию, а потом прибиралась в бане. Вроде бы, мне поверили — на остальное мне было плевать.

Несколько раз я открывала сейф и, кажется, бесконечно полировала взглядом огромное количество долларов, лежащих в бумажном пакете, и представляла, как беру их и навсегда сбегаю из этого дурдома. Как еду в город, как снимаю там себе квартиру и жду, пока начнётся новый учебный год в вузе.

Как выдыхаю внутреннее напряжение.

А затем мысленно наотмашь била себя по лицу и трезвела. Ну и чем я буду лучше матери, если возьму деньги Басова-старшего? Ничем.

Я стану такой же продажной тряпкой. Я же хотела поиметь их всех сама, а не с этим грязным бустом.

Да и с матери станется — она, не задумываясь, обвинит меня в краже. А дальше что? Небо в клеточку? А оно мне надо? Ну если только её порадовать.

Именно поэтому я закрывала сейф и снова ждала, когда же наступит мой звёздный час, чтобы действовать.

Одинокая и во всех смыслах прекрасная жизнь закончилась три недели спустя, когда мать и бабка вернулись с реабилитации. Последней в последующие дни привезли антипролежневый матрас и инвалидное кресло.

С тех пор жизнь в доме никогда уже не была прежней.

Теперь бабка стала на все сто процентов зависима от меня и матери. Она была частично парализована на одну половину тела. И вообще, все движения давались ей с огромным трудом. А ещё она заметно сдала интеллектуально, стала ещё злее и раздражительнее. И потеряла интерес ко всему, что её раньше вдохновляло. Например, к церкви, ей она больше была не нужна. Речь так полностью и не восстановилась и, создавалось впечатление, что она разговаривает с набитым ртом. Разобрать что-либо было чертовски тяжело.

Последним и худшим стал болевой синдром, который заставлял старуху периодически орать в голос. А я от чего-то в такие мгновения вспоминала то, как однажды точно так же корчилась от телесных мук, но эта старая «святая» женщина только с мазохистским удовлетворением причитала надо мной:

«Бей сильнее, дочка. Это сам Бог постучался в нашу семью и вложил в твою руку своё слово. Бей её им, пока до этой грешницы не дойдёт, что такое хорошо, а что такое плохо».

Мать запила.

Она думала, что никто не узнает. В свою церковь всё также рьяно бегала и по звонку.

Но я видела, как ночью, когда бабка засыпала под сильнейшими обезболивающими, родительница спускалась в кухню и вливала в себя такое количество крепкого горячительного, что пару раз падала с табурета, матерясь похлеще любого сапожника.

И выла в голос.

А спустя две недели такой «развесёлой» жизни посадила меня перед собой и вновь приговорила.

— Ты не пойдёшь в монастырь."

"— А куда пойду? — уточнила я, хотя уже знала, что именно скажет мне эта женщина.

И не ошиблась.

— Дома останешься.