То, чем ты руководствовался, когда топил мою гордость в унитазе. Смириться с тем, что это норма. А я не хочу делать ничего из перечисленного, понимаешь? Потому что тот твой поступок, он за гранью человечности."

"— Это приговор?

— Это повод задуматься, правильную ли дорогу ты выбрал.

— Чёрт, Ника, я и так понял, что нет. Я пытаюсь выплыть из этого дерьма, но у меня ничего не получается.

— Ах вот как…, — её голос сорвался в надрывный, сиплый шёпот.

— Я решил, что действительно не нужен тебе. Вот такой, со всеми прошлыми косяками, — я подаюсь ближе, но согреть её дрожащие пальцы в своих ладонях не решаюсь. Боюсь сорваться. Опасаюсь, что выдержка даст трещину и рассыпется пеплом на ветру, обнажая все мои животные, абсолютно ненасытные порывы.

— Ничего себе косяк, Ярослав! — ощетинилась вдруг Истома. — Тогда ты врал мне!

— Я не врал!

— Говорил «люблю», а сам ничего не чувствовал!

— Это не так!

— Тогда ты ещё хуже, чем я думала, Басов, потому что по живому резать любимого человека может лишь настоящее чудовище!

По её щекам потекли слёзы. А я смотрел на неё и не знал, что сказать в своё оправдание. Потому что она была права, чёрт возьми. И я это понимал, просто правду слышать всегда тяжело.

А потому пора было признать истинное и, увы, неприглядное положение дел.

— Я был слеп. Эгоистичен. И самонадеян. Я искренне верил в то, что просто залип. Сильно. По самые гланды. Но вот это осознание неизбежного тогда ещё не пришло. Я думал, что всё переживу. Как-то соскочу играючи с этой эмоциональной иглы, на которую ты меня подсадила. Раз и всё — жизнь отмотаю назад и снова вернусь на то место, где мне никто не был нужен для счастья. А Стеф и те сообщения — всего лишь трусливая попытка сжечь все мосты, чтобы потом самому же к тебе не приползти на пузе, подыхая от тоски. Я ведь всё знал тогда, понимал где-то на подсознании, что давно и плотно на крючке. Но рвался на мнимую свободу, которая на хрен мне никуда не упиралась, Истома.

Замолчал. Наклонил голову, пряча потерянный, совершенно опустошённый взгляд и сам над своей шеей занёс топор. Ведь это же покаяние, да?

— Спустя пару месяцев ада до меня наконец-то всё дошло.

— И что же?

— Что я сам просрал будущее с любимой девушкой. С той единственной, что была необходима, кажется, больше, чем воздух. С тобой, Ника.

— Яр…

— Я облажался тогда. Да, знаю. Но сейчас я вот, перед тобой. Перекроенный. Разбитый и склеенный заново. Такой, какой надо.

Грудь скручивает отравленная смертельным ядом колючая проволока, но добиваю я себя уже сам.

— Я люблю тебя, Ника.

Ну же, давай! Гони меня в шею! Я это заслужил…

— Люблю, слышишь?

— Да…, — её голос срывается в надсадный шёпот.

— Не хочешь прощать — не прощай. Тот Ярослав этого не заслужил.