Есть конечно проблемы, не без этого, а в общем жизнь как шла, так и идет… Да нет, меня никто и никуда не мобилизовывал. Воюют срочники и те, кто добровольно пошел. А я не доброволец, а для срочника по возрасту не подхожу… Спасибо, что беспокоитесь за меня. Мама мне вот тоже каждый день названивала, тоже беспокоилась. Ну, мама-то понятно, а вот то, что вы… не ожидал. Не скрою мне это очень лестно… Хорошо, как приеду, с делами немного разберусь и обязательно вам позвоню… Пожалуйста, как вам будет угодно, с удовольствием с вами встречусь. Мне тоже кажется, что тогда в первый раз мы далеко не исчерпали все взаимно нас интересующие темы. Излишние эмоции нам обоим помешали… Хорошо, можно и не дома, в любом месте, где вам угодно… Да, я тоже по ресторанам и ночным клубам не любитель ходить. Что вы скажете насчет театра или какой-нибудь галереи?… Да нет, это уж вы выбирайте. Я ведь в Москве неважно ориентируюсь. Стыдно признаться, но даже в Третьяковке и Пушкинском музее ни разу не был… Как вы сказали, галерея на Крымском валу? Слышал, конечно, но и там ни разу не был… Если вы согласны быть моим гидом и экскурсоводом с удовольствием приму ваше предложение… И вам всего хорошего… Да, как только приеду и немного определюсь, сразу вам позвоню…

Через тамбур, время от времени, проходили пассажиры, но Богдан их не замечал, не чувствовал. После окончания разговора он несколько минут стоял в том же углу тамбура, только опираясь о него уже спиной, стараясь унять участившиеся сердцебиение – впереди, после многолетней не просматриваемой тьмы жизни, вдруг вроде бы забрезжил, пока еще неясно просматриваемый лучик света – лучик надежды.

Когда вернулся в купе, застал о чем-то оживленно переговаривающихся Леонида и Ларису. По всему девушка, чем ближе подъезжали к Москве, тем сильнее волновалась. Леонид ее успокаивал, но без особого успеха. Леонид же по-прежнему излучал сверхоптимизм, и со своей «колокольни» никак был не в состоянии до конца прочувствовать, почему Лариса так страшиться встречи с его родителями.

– Ты же их знаешь, и маму мою и отца, – приводил, как ему казалось, железный аргумент Леонид. – Неужто, ты думаешь, что они не будут тебе благодарны за бабушку, да и за то, что твоя мать для нее делала? Во всяком случае, за маму я ручаюсь. Она так бабушку любила, как никого.

– Потому и боюсь, что маму твою знаю, – женская жизненная логика всегда отличается от мужской.

В конце-концов Леониду надоели эти препирательства, и он обратился к Богдану:

– Пойдем в вагон-ресторан, купим чего-нибудь. Лар тебе что принести?

– Что себе возьмешь, то и мне принеси, – отмахнулась Лариса, для которой вопрос о еде был сейчас третьестепенный.