Видел огромный грузовик, который несется на легковушку и как моя девочка ломается словно кукла. Фарфоровая, нежная и такая хрупкая. Разлетается на осколки. И я знаю, что внутри нее пряталось счастье. Я видел, как оно светилось под ребрами неоновым шаром, излучающим лучи как у солнца. И он каждый раз затухал этот свет. Бывало я шел за ним по тому самому лесу и видел, как он маячит вдалеке. Я гнался за ним что есть силы, чтобы поймать в ладони и вернуть в свою изломанную на части девочку. Мне казалось, что едва этот свет окажется в ней она откроет глаза… Но этого не случалось и я орал от бессилия, метался на дне ямы, жрал землю, соскребал ее со стен могилы. Мой колодец на самом деле оказался могилой. Я сходил с ума и пытался откопать Девочку, иногда я находил фарфоровые кукольные руки, иногда не находил ничего. Иногда находил себя самого… разложившегося и мерзкого, воняющего гнилью.

Нет ничего страшнее чувства вины. Это самое жуткое, что может испытать человек. Боль адская, невыносимая от каждого сказанного не так слова, от каждого жеста, от каждого движения. И хочется разорвать себе грудную клетку, расцарапать ее добираясь внутрь чтобы хоть немного унять ее… эту суку-боль, которая помнит все что ты сказал и сделал. Помнит и выдает снова и снова. На повторе. Самые пиковые места где ты, отвратительное чудовище, топтал своими грязными ногами свое счастье, где ЕЕ слезы, как серная кислота выжигают на тебе полосы и уничтожают в тебе все живое. Когда орешь и воешь, вспоминая свои слова и хочешь вырвать себе язык и залить глотку воском. И шепчешь, как мантру, как нескончаемую молитву.

«Прости… прости меня… умоляю тебя… прости меня, маленькая моя… прости… что мне сделать, чтоб ты меня простила? Поздно… Боже все поздно… Аааааааааааа».

Я не сразу понял, что очнулся. Вокруг меня было темно. Вначале я просил снять с лица повязки, потом орал и требовал, чтоб их сняли. Мне кололи успокоительные и всякую дрянь пока я не поймал доктора за шкирку и не процедил ему в лицо, что, если сегодня же они не прекратят делать из меня растение я разобью ему башку о мониторы и сделаю растениями всю его семью, включая рыбок и любимого хомяка его бабушки.

Подействовало. Где-то пару часов спустя ко мне пришел главврач больницы, придвинул стульчик к моей постели и принялся долго и нудно рассказывать, как они извлекали пулю из моей головы, что именно было задето, сколько пластических операций проведено.

— Когда я снова смогу видеть? Без соплей и сказок. Голую правду. Как, когда и сколько это будет стоить?

Он откашлялся и вынес мне приговор:

— Никогда. Повреждены глазные нервы и восстановить их не представляется возможным.

Все что он говорил дальше уже не имело никакого значения. Я его даже не слушал. Я понял, что я таки в той самой могиле.