То ли люди такие попадались, то ли коты держались подальше. А эта в первый же день сцапала Лукрецию. Нашла кого сцапать. Притом просто подошла, пока та на подоконнике сидела, и на руки взяла. Устинья хотела крикнуть чтоб бросила — эта ведьма может и глаза выцарапать, но не пришлось. Черная мохнатая предательница ткнулась мордой в руки Рыжей гостьи и начала тереться о ее пальцы. Про Тимыча Устинья вообще молчала — этот подлец переселился к девчонке и спал теперь у нее в ногах. Животных не обманешь. Они хорошего человека за версту чуют.

Когда совсем болезнь прошла гостья начала собираться уходить, только баба Устя знала, что не к кому ей идти. Та как вещи сложила, а вещей и нет совсем. Только то, что Устинья для нее нашла. От гостей пооставалось. Кое-что перешила, подогнала под тонюсенькую фигурку Рыжей. Документы и деньги в пакет сложила и к груди прижала. И то там тех денег не на что особо и не хватило бы. Знахарка не долго думала, посмотрела, как Тимыч жалобно мяукает, а Лукреция у двери улеглась, словно дорого перекрыла, и сама тоже решение приняла.

— Оставайся. Места в хате хватит. Еще одна тарелка супа найдется всегда. И не скучно мне будет, не так тоскливо. Я за тобой присмотрю, а ты за мной.

Девушка у двери стоит и смотрит на знахарку так, словно впервые увидела. Словно не верит ей совсем. Словно добра в жизни никогда не встречала.

— Не могу. Если искать меня будут… к тебе придут, баба Устя. Соседки скажут гостья у тебя. Это страшные люди. Не хочу подставлять.

— Не придет никто. Не ищут тебя. Я узнавала. Если б искали уже б нашли.

Оплакивают тебя, а не ищут. Схоронили видать. Так что оставайся. Соседкам скажу племянница моя. Родственница покойного мужа. Он такой же рыжий, как ты был.

И она осталась, а в жизни Устиньи вдруг все переменилось. Все иными красками заиграло. Как когда-то, когда муж еще жив был. И девчонка теплая такая, мягкая, лучи солнца от нее исходят. Колючая, как еж, а в тоже время любви в ней нерастраченной океаны целые. Только в душе ран много. Свежие они, кровоточащие. Она их оберегает и тронуть не дает. Там раны Устинья лечить не умела, только не трогать и не бередить. Вопросы не задавать. А так бы если б могла, зашила б и залатала дыры на сердце, бальзаму наложила, перевязала. Сама не заметила когда прикипеть к Рыжей успела.

Девчонка только по ночам кричала, живот руками закрывала, а иногда по имени мужчину звала. Стонала и плакала. Просила о чем-то. Утром, правда, молчит не рассказывает ничего, и знахарка не спрашивает.

— Если сны дурные беспокоят — расскажи не держи в себе легче станет. И растолковать могу.

— Пусть беспокоят, — тихо сказала и кусочек рафинада в рот положила. — я не снов боюсь, а яви. Во сне все по-другому. Иногда так в сон хочется.

Устинье тоже в сон хотелось. К Гришке.