Грубберт ненавидел петь, ненавидел отца, ненавидел покойную мать, виня ее в отцовском пристрастии к пению, и ненавидел всех кругом.

Он и в детстве был толстым, соседские дети потешались над ним за это и за пение – обзывали его Певчей Плюшкой. Грубберт копил в себе злобу, обещая однажды отомстить им всем. Как-то он сказал отцу, что, когда вырастет, станет констеблем, и уж тогда все попляшут, за что отец тут же поднял его на смех. «Даже думать забудь о полиции, – сказал он. – Еще не хватало, чтобы ты меня опозорил. Из тебя ни за что не выйдет констебля – ты же тюфяк и рохля, взгляни на себя!»

Но Грубберт ждал этих слов и воспринял их как вызов. «Я стану констеблем, папа, и докажу тебе, что ты такой же дурак, как и все остальные», – думал он.

Когда Грубберту было шестнадцать, отец умер: набравшись по уши «Синего Зайца», он встал на путях и попытался приказывать трамваю проявить почтение и свернуть. Трамвай почтения не проявил. Прямо с похорон Грубберт отправился в Дом-с-синей-крышей и вступил в ряды городских констеблей.

Служба особо не ладилась, и порой ему казалось, что отец был прав. Утешало лишь то, что он наконец смог в отместку за унижения в детстве третировать и унижать прочих. А потом ему это приелось, осталось лишь потаенное: «Я ни на что не способен, я полнейшая никчемность». Ноющей зубной болью где-то в основании головы постоянно свербела мечта прийти на могилу отца и поставить его на место – Бэнкс во что бы то ни стало должен был получить нашивки старшего констебля и тем самым сделать то, чего отцу так и не удалось. Но, к его огорчению и злости, началась вокзальная скука, а на вокзале, среди занудных чемоданников, особо себя не проявишь. И тут в какой-то момент некий поезд сам привез прямо ему в руки шанс заполучить повышение. В итоге с Черным Мотыльком не выгорело. Потом было ограбление банка – и с ним Бэнкс сел в лужу. И вот сейчас… «Д-об-ИК» – на этот раз он своего не упустит.

Болван Хоппер полагает, что дело всего лишь в паровых самокатах – что ж, пусть и дальше так думает, а подпускать этого идиота к своей настоящей тайной мечте он не намерен – все же они никакие не друзья, и если Хоппер встанет на пути к его, Бэнкса, долгожданному повышению, Хоппера ждет встреча с трамваем. Поскольку Грубберт Бэнкс именно что трамвай – уверенно и неостановимо следует к своей цели и ему плевать на различных констеблей, решивших встать на рельсах…

– Эй, Бэнкс! – Хоппер остановился, и толстяк даже споткнулся от неожиданности.

– Чего?

– Канава туда заворачивает.

Они стояли у узкого прохода между двумя домами, отрастающего от Пуговичного переулка извилистым рукавом. Канава и правда тянулась в этот проход.

– И сам вижу, Хоппер, – не слепой. Пошагали.

Бэнкс и Хоппер вошли в проход и двинулись вдоль канавы.